Халат был бордовый. Не красный, не вишнёвый, а именно бордовый с отливом — такой плюшевый, с пояском на петельках, с атласной лентой по вороту. Такие халаты в рекламе у женщины на кухне, когда она с чашкой в руках стоит у окна, а муж подходит сзади и обнимает.
Я такую рекламу никогда не любила. А Витя, видно, любил.
Он достал халат из пакета вечером, перед самой поездкой, и молча положил на тумбочку в прихожей.
— Примерь.
Я надела прямо поверх футболки и треников. Сошлось на мне это дело, как одеяло на спящем. Рукава повисли ниже запястий, пояс я обернула почти дважды.
— Вить, ну велик же.
— Нормально. Зато свободно. Похудеешь — будет как раз.
— Я не собиралась, вообще-то.
— Ну в санатории процедуры, чо ты. Пять кило — это разве разговор.
Я посмотрела в зеркало в прихожей. Сорок девять. Пятидесятый. Сто шестьдесят четыре. Ни толстая, ни худая. Такая, какая получается к двенадцатому году за стойкой в стоматологической клинике, где за день надо триста раз улыбнуться — пациентам на входе, пациентам на выходе, врачам, уборщице, всем. Улыбка у меня служебная, я её даже не чувствую, просто она там, на месте.
— Ну, спасибо, — сказала я.
— Нравится?
— Ага.
Он чмокнул меня в висок и пошёл к чемоданам. Я постояла в халате ещё секунду, потом сняла и сложила. В чемодане он занял полчемодана — плюшевый, пышный, как две подушки сразу. Я переложила его в отдельный пакет. Подумала и в последний момент кинула туда ещё свой старый махровый, который десять лет висел без дела на шкафу. Зачем — не знаю. Наверное, чтобы был свой.
---
Ехали вчетвером. Мы с Витей и Танюша с мужем. Танюша — это его родная сестра. Завуч, пятьдесят один год, прямая спина, золотые серёжки в уши каждый день, как часы. Муж её Слава — на такси водит, тихий, коренастый, всегда в одной и той же клетчатой рубахе. То есть, конечно, не в одной и той же — их у него, наверное, штук пять одинаковых, но на вид не отличишь.
Идея поехать вчетвером была Витина.
— Вчетвером веселее, — сказал он мне ещё в феврале. — И Танюшка давно никуда.
— А мы с тобой давно?
— Ну мы-то с тобой постоянно ездим.
Мы с ним никуда не ездили пятый год. Но я уточнять не стала. У Вити память семейная: если родня год не виделась — ужас, если мы с ним год из дома не высовывались — «ну это же быт, это нормально».
В поезде Таня сразу сняла туфли, надела мягкие тапки, выложила на столик купе печенье, два зелёных яблока, пакетики с чаем. И начала рассказывать, как она весной три недели посидела на курице и гречке и скинула четыре кило.
— Представляешь, Надь, четыре. А я уж думала, возраст, никак. А оказывается — можно.
— Молодец, — сказала я.
— А ты чо не худеешь-то? — спросила она легко, будто про погоду. — Сейчас же модно.
— Модно, — согласилась я.
Витя заглянул в купе:
— Надь, тебе что взять? В вагоне-ресторане работают.
— Ну, бутерброд какой-нибудь.
— С сыром или с колбасой?
— Без разницы.
— Возьму с колбасой. Тебе ж всё равно.
И ушёл. Я смотрела ему в спину и думала: двадцать один год. Двадцать один. И ни разу он не спросил — Надь, а тебе чего именно? Всегда — «возьму, тебе ж всё равно». И я ела. Я и сама, в общем-то, считала, что мне всё равно. Или так себе говорила. Какая уж теперь разница.
---
Санаторий был старый, советский, с колоннами и широкой лестницей у входа. Пахло сыростью и хлоркой — как во всех санаториях, где я бывала. Нам дали два номера рядом, на третьем этаже.
Таня открыла свой чемодан, поковырялась в нём, подняла голову.
— Ой, блин. Халат забыла.
— Как забыла?
— На вешалке дома висел. Специально с вечера повесила, чтоб не забыть. И забыла.
Витя как раз проходил мимо с бутылкой минералки, услышал, остановился у двери нашего номера.
— Ну возьми у Надьки. У неё новый, она в нём всё равно плавает.
— Ой, правда, Надь? — обрадовалась Таня. — На недельку.
Я стояла посреди номера. В руках — тот самый бордовый халат, только что из чемодана. Плюшевый, тяжёлый, с ярлычком, который я не успела срезать.
— Ну бери, — сказала я.
Таня накинула его тут же, у зеркала. Сошёлся ровно. Рукава — в рукава. Пояс — в талию. Воротник мягко лёг ей на плечи.
— О, какая я, — сказала она и повернулась боком.
— Прям твой, — сказал Витя.
Что у меня в этот момент внутри ёкнуло — я не поняла. Просто ёкнуло. Как когда спотыкаешься, а потом не помнишь, обо что именно.
Таня забрала халат и ушла к себе.
Витя сел на кровать, стал стаскивать носок.
— Ну чо. Ты же пока не носишь, а ей надо. И тебе лишний раз стирать не надо.
— Угу.
— Чо «угу»?
— Ничего. Я в душ.
В душе я стояла долго. Не плакала. Мне даже не плакалось, честно. Хотелось сесть и подумать, а в душе думать неудобно — вода шумит, бьёт в голову, мысли скачут.
Вытерлась санаторным полотенцем — тонким, скользким, хлоркой пахнет. Надела ночнушку, легла. Витя уже смотрел телевизор. Там шла какая-то передача про пчёл.
— Наденькой тебя кто-нибудь зовёт? — спросил он вдруг.
— В смысле?
— Ну так, ласково. Надень-ка.
— На работе — Надежда Сергеевна.
— А я?
— А ты — Надь.
— Ну это тоже ласково.
Он погладил меня по плечу и заснул. Через пять минут уже посапывал. А я лежала и считала трещинки в потолочной плитке. Насчитала семнадцать и сбилась.
---
На завтраке давали сырники, овсянку и чай. Таня пришла в моём халате — накинутым поверх спортивного костюма. У двери столовой сняла его, повесила на спинку стула в прихожей, как у них там положено.
— Удобный, — сказала она, усаживаясь. — Тёплый. Надь, ты молодец, что такой выбрала.
— Это Витя выбирал.
— Витя? Витечка, какой ты молодец.
Витя принёс компот. Один стакан. Поставил перед Таней.
— Мне? — удивилась она.
— Тебе. Ты компот любишь.
— А Наде?
— Надь, тебе принести?
— Сама, — сказала я.
— Сама так сама.
Я встала и пошла к стойке. Слава в это время жевал сырник и смотрел в окно. Окно было с деревянными рамами, по карнизу — лёгкая пыль. Пахло маслом: на каждом столе лежали фольгированные кубики, как в самолёте.
Я налила себе компот, вернулась. Таня уже пила свой, причмокивая. Витя что-то рассказывал Славе про работу, Слава мычал «угу» на каждое второе слово.
— Завтра поедем на Эльбрус, — вдруг сказал Витя. — «Газель» договорил на четверых.
— На четверых? — переспросила Таня. — Ой, я тоже хочу.
— Ну, я про нас вчетвером.
— Ой, я не поеду, — сказала я. — Меня на серпантине укачивает.
— Да таблетку выпьешь.
— Не люблю от укачивания. Меня потом весь день мутит.
— Я тоже не поеду, — сказал Слава, не отрываясь от окна. — Я это… высоту не люблю.
Витя помолчал, поморщился.
— Ну, значит, с Танькой вдвоём. Надь, ты чего, обиделась?
— Нет.
— Точно?
— Точно.
Я и не обижалась. Я просто впервые за много лет не суетилась. Не улыбалась через силу, не говорила «да-да, езжайте, а я тут в бассейн». То есть я, конечно, говорила — «езжайте», — но внутри у меня кто-то другой сидел и смотрел. Как будто я из себя на полшага отодвинулась и наблюдаю со стороны. Новое это было ощущение. Неприятное, но и не очень.
---
На третий день Витя пришёл вечером в номер:
— Надь, я Таньке на иглу записал. Иглоукалывание. Она давно просила.
— Ну хорошо.
— Восемь штук вышло.
— Восемь тысяч?
— Ну да. Курс пять сеансов. Сестра же, как не помочь.
— Вить, а ты мне нарзанные ванны запишешь?
— Надь, они у тебя по путёвке.
— По путёвке — раз в два дня. Я хотела каждый день.
— Наденькой, ну не швыряйся деньгами. Каждый день — перебор. Привыкнешь, потом дома скучать будешь.
— Ладно.
Я и не настаивала. Я никогда не настаивала. Зарплата у меня своя есть, я могла подойти на ресепшен и записаться сама — там за наличные записывали, я это знала. Но не подошла. Не знаю почему. Точнее знаю, но это длинно. Двадцать один год я привыкла не брать себе ничего сверх положенного. А положенное определял Витя.
Вечером он листал на телефоне свои фотографии с Эльбруса. Я сидела рядом, подставив плечо. И зачем-то забрала у него телефон и сама стала листать назад — так, не по делу. На месяц. На два. На полгода. На год. На два года.
Мама его. Мама. Таня. Племянники у мамы на даче. Двор. Машина. Капот с вытащенной решёткой. Опять мама с пирогом. Мама с ёлкой. Свадьба племянника. Новый год у Танюши. Мой Андрей — но это я снимала, я, а он просто забрал у меня телефон. Две фотки меня. Одна — в парикмахерской, где я стригу Андрюху накануне университета, и Витя щёлкнул, потому что «прикольно, ты прям как парикмахерша». Вторая — я спиной, на даче у мамы, поливаю клубнику.
Всё. Две за два года. В обеих — я либо не видна, либо выгляжу функцией.
Я ничего не сказала. Молча положила телефон на кровать. Витя даже не заметил, уснул, придавил мне ногу рукой. А я лежала и думала, и думала было мелко, бытово, по-дурному: меня в его телефоне столько же, сколько меня в этом халате. На вырост. На когда-нибудь. На пять кило меньше. На «когда дети вырастут». На «когда он выйдет на пенсию». На «когда у него будет время».
Чёрт.
---
На пятый день я вернулась с процедуры в номер и чуть не ахнула. На нашей кровати стоял открытый Танин чемодан. Таня у зеркала примеряла к волосам мой фен. Чёрный, с серой насадкой, я его в прошлом году сама себе купила.
— А, Надь, привет, — сказала она, не оборачиваясь. — Мой гудит, как трактор. Я Витькин взяла.
— Мой.
— Ну твой-Витькин, один кошелёк.
Я посмотрела на кровать. Халат поверх её тряпок. Сложен по-Таниному: плечо к плечу, рукава вниз. Я так не складываю.
— Тань, — сказала я, — ты чемодан-то к себе унеси.
— Ой, я сейчас, дофенить только.
— Нет. Прямо сейчас. И халат тоже.
Она обернулась. Лицо у неё сделалось такое, как будто я не халат забрала, а правило нарушила. Есть, видно, в нашей семье какое-то правило, которого я раньше не знала.
— Ты чо?
— Ничего. Устала. Иди к себе.
Она собрала чемодан, халат накинула на плечо, фен попыталась увести с собой — «я только чуть-чуть» — «отдай, Тань» — «ой, на, возьми», — отдала. Ушла.
Я села на кровать. Руки были в чёрной жиже от аппликаций — я их так и не домыла. На пододеяльнике осталось два грязных отпечатка. Казённое бельё, казённая жижа, казённый муж — это я так про себя, не вслух. Глупо, конечно. Но так подумалось.
---
На следующий день у меня опять были грязи. Рядом положили женщину лет шестидесяти с чем-то. Короткая стрижка, внимательные глаза, руки рабочие. Мы обе в чёрной жиже, накрытые клеёнками, лежим — как две картофелины в золе.
— Вы откуда? — спросила она.
— Из Воронежской области.
— А я из Перми. Зинаида Петровна. Географию преподавала, теперь пенсия. Одна приехала, вдовая.
— Наденькой зовите. Надежда.
— Наденька, — повторила она с пермским «о».
Разговаривали ни о чём. Про нарзан. Про то, что халаты в этом году в санатории дают плохие — «бумажка бумажкой, вы обращали внимание». Про пробки в Перми. Про зятя, который в РЖД, и она со скидкой ездит. Про курортников, которые пьют не по-курортному, а по-настоящему.
Нас уже собирались поднимать смывать грязь, и Зинаида Петровна вдруг сказала — негромко, будто про себя:
— Наденька, вы простите, я-то старая, мне можно. Я за неделю присмотрелась. Вы тут ходите, как я когда-то ходила.
Я промолчала. Смотрела в потолок — облупленный, серо-жёлтый.
— Муж, золовка, все при деле, вы при них. А вы себя в зеркало когда последний раз нормально видели? Не мельком. Нормально.
— Не помню, — сказала я.
— Да-да, — сказала она. — У меня тоже так было. А вы гляньте. Просто гляньте. Без никого чтоб.
И нас позвали смывать грязь.
---
Я вернулась в номер. Смыла с себя всё в душе, вытерлась, постояла в полотенце, потом полотенце бросила на кровать и осталась голая. Ничего особенного не произошло. Я не заплакала, не решила «начать всё с нуля», не полюбила себя. Я просто посмотрела. Сорок девять. Пятидесятый. Шрам от кесарева. Два варикозных узелка на икре. Родинка у ключицы. Грудь, какая к сорока девяти. Живот, какой к сорока девяти. Руки, которые двадцать лет каждый день открывают ящик регистратуры. Я.
Потом я надела бордовый плюшевый халат. Вити не было, он с Таней ушёл к бювету пить нарзан.
Сидел велико. Но не на два размера. На один. Один. То есть Витя ошибся не сильно. Или, может, и не ошибся вовсе, а просто купил так — как если бы покупал Тане. Не знаю. Думать про это мне, если честно, уже расхотелось. Что-то во мне устало гадать.
Я сняла. Сложила. Положила на кровать. Оделась, спустилась в киоск на первом этаже. Там — сувениры, таблетки, тапочки, и у дальней стенки — халаты из хлопка по две с половиной. Синий в мелкий цветочек, зелёный, персиковый. Я взяла зелёный. Пятидесятый. Примерила в кабинке. Сел как надо, в точку.
Купила.
Поднялась в номер. Положила рядом на кровать — бордовый плюшевый и мой зелёный в цветочек. И села ждать.
---
Витя пришёл в седьмом часу. Весёлый, пахнущий нарзаном и, похоже, немного коньяком.
— Надь, прикинь, мы с Танькой у бювета магазинчик нашли, там такие трусы мне в размер, хлопок, недорого. Завтра поеду куплю ещё пар пять.
— Вить.
— А?
— Халат бордовый Тане оставь. Раз ей по размеру.
Он встал в дверях. Потом сел на кровать. Посмотрел на два халата рядом.
— А это чо за?..
— Это мой. Я себе купила.
— Надь, ты чего, обиделась, что ли, на халат?
— Нет.
— А чо тогда?
— Просто, Вить. Тане отдай, раз ей.
Он помолчал, как будто решал математическую задачу, к которой нет учебника.
— Ну ты как маленькая. Халат и халат. Ну носи тот, он дороже же.
— Я не про дороже. Я про размер.
— Какой размер, Надь, ты чо несёшь?
— Мой. Мой вот этот. Я пятидесятый. Я не собираюсь худеть на два размера только потому, что тебе так удобнее считать.
Он посмотрел на меня. Хмыкнул.
— Да ну тебя.
Лёг на спину, включил телевизор. Опять передача про пчёл. Или про других пчёл. Похоже, все передачи про пчёл — одна передача.
Я села на соседнюю кровать, в своём зелёном. Открыла книжку. Читала и ничего не понимала. Но сидела в своём.
---
Обратно ехали тихо. Таня щебетала, Слава дремал, Витя играл в телефоне. Мы с ним почти не говорили. В городе он сначала отвёз Таню со Славой домой, потом мы поехали к себе.
— Надь, ну ты чо, правда обиделась?
— Нет, Вить. Устала.
Дома я повесила бордовый халат на вешалку в прихожей, отдельно. Свой зелёный — в шкаф. Две недели жили в тихом режиме. По делу. «Есть будешь?» — «Буду». «В магазин зайдёшь?» — «Зайду». Ни скандалов, ни выяснений. Просто я перестала быть шумной, весёлой, удобной Надькой, которая всё подхватывает на лету.
Он сначала думал, переболеет. Потом, думаю, понял, что нет.
На десятый день он сказал:
— Надь, а ты чо такая… отдельная.
— Я такая.
— С каких пор?
— С давних. Просто раньше близко была. А теперь чуть подальше.
Он покивал. Ничего не сказал. И не обиделся. Я даже удивилась.
Через неделю позвонила Ленка, однокурсница из Москвы. Мы с ней не виделись лет шесть. Ленка сказала: «Надь, приезжай на выходные, у меня контрамарки на „Чайку“, заодно посидим».
Я сказала Вите:
— В субботу в Москву еду. На два дня. К Ленке.
— Это как?
— На поезде.
— Ну ясно, что не пешком. Одна?
— Одна.
Он помолчал.
— Ну съезди.
— Спасибо.
— Надь… а ты… ты же вернёшься?
Он сказал это так, что я поняла. Он впервые за много лет не уверен. Не в том смысле, что я сбегу. А в том, что у меня теперь есть место, куда он не позван.
— Вернусь, — сказала я. — В воскресенье вечером.
— Ну ладно.
---
У Ленки — маленькая двушка в Бабушкинском, чай с лимоном, кошка Клава, которая кусает за ноги и потом обижается, если её отодвинуть. Сходили на «Чайку». Я плакала не там, где плакали остальные — где все плакали, я сидела ровно, а на сцене просто кто-то хлопнул дверью, и вот тут у меня потекло. Ленка мне локтем в бок ткнула, «ты чего?», я говорю, «я не знаю, Лен».
Потом до двух ночи на её кухне ели пельмени и вспоминали общагу в восемьдесят девятом. Как у нас одна сковородка была на троих, и мы её кипятком по очереди мыли. Ленка сказала:
— Надь, а ты посвежее стала вроде.
— Я просто выспалась.
— Ну это тоже посвежее.
В воскресенье утром я собралась. На обратном пути в Воронеже заехала к Тане. Точнее, не заехала, а зашла — мы с ней в одном городе живём, в соседних районах, минут сорок пешком, если не спешить. С пакетом: плюшевый бордовый халат и трёхлитровая банка варенья из чёрной смородины, своего.
Позвонила в домофон, Таня сама спустилась. В кофте нараспашку, тапках, с недопитым чаем в руке.
— Надь, ты чего-то?
— Халат тебе. Твой теперь. И варенье — я варила, тебе.
— Надь, я его… ну, пользовалась только.
— Теперь владей, Тань.
Она помолчала. Потом:
— Надь, у нас всё нормально?
— Нормально. Просто халат — твой. А я свой купила.
Она как-то сразу поняла, что я не про халат. Но уточнять не стала. Завуч всё-таки. Лицо держать умеет.
---
Я шла от её подъезда к нашему. Сорок минут пешком через три дворовые арки, один парк со старыми качелями и одну площадь с фонтаном, в который зимой бросали мусор, а летом — монеты. Мне позвонил Витя:
— Надь, ты где?
— На Чапаева иду. От Таньки.
— Я выйду, встречу.
— Я и сама дойду.
— Ну я всё равно выйду, посмотрю.
Я шла по вечернему городу. До этого где-то прошёл короткий дождь — асфальт был мокрый, лужи по краям тротуара, но уже не капало. Фонари горели жёлтым, неровно. В одном дворе пахло сиренью из открытого окна первого этажа.
У нашего подъезда стоял Витя. С зонтом. Старым, чёрным, нашим, с деревянной ручкой. Мы этим зонтом тысячу лет не пользовались, потому что у меня свой складной.
— Ты зонт зачем взял? — спросила я. — Дождя-то уже нет.
— Ну я подумал, вдруг опять пойдёт.
— Не пойдёт.
— Ну на всякий.
Он взял у меня сумку. Тяжёлую — я из Москвы привезла книжку Ленкину, пару банок с её маринованными грибами и бутылку какого-то вина, которое Ленка мне сунула в последний момент со словами «это не ерунда, это хорошее, выпьете вдвоём».
Мы пошли к подъезду. Под зонтом не шли — он его даже не раскрыл ни разу. Нёс свёрнутым под мышкой, как будто забыл, зачем взял.
В лифте он вдруг сказал:
— Надь.
— А?
— Ну, как съездила-то?
— Нормально.
— Ну и хорошо.
Больше он ничего не стал выпытывать. Молчал. И молчал не обиженно, не натянуто, как раньше бывало, когда я ему что-нибудь не то сказала. Просто молчал. Вот так и ехали четыре этажа.
Дома я разобрала сумку. Достала зелёный халат с цветочками. Повесила в шкаф. Посмотрела на пустую вешалку в прихожей — там, где раньше висел бордовый. Она была уже не пустой, я на неё сразу повесила свою куртку.
Витя пришёл на кухню, поставил чайник. Старый наш, свистящий. Электрический у нас тоже есть, но Витя любит свистящий. Какая-то у него с ним связь.
— Чай? — спросил он.
— Буду. Сама налью.
— Да я налью.
— Сама, Вить. Спасибо.
Он смотрел на меня секунду. Потом кивнул. Сел.
Я налила две чашки. Его — ему. Свою — себе. Села напротив.
И вот за этим вот чаем, на нашей обычной кухне, где двадцать один год он всегда наливал и мне приносил «на, пей», — я сидела со своей чашкой, которую сама себе налила, и мне было, в общем, нормально. Не триумфально. Не «вот теперь-то я». Просто нормально.
Халат. Чай. Зонт без дождя.
Мелочи, на которые раньше никто бы внимания не обратил. В том числе и я. И, может быть, он.