В апреле, на пятый месяц её жизни у нас в квартире, Галина Петровна встала в шесть утра и поставила чайник. Я это услышала сквозь сон — свист, щелчок, стук чашки о стол. Эти звуки я уже знала наизусть. Потом коляску покатили по коридору, она стукнулась колесом об обувницу, я вздрогнула под одеялом. Лежала и думала: ещё десять минут. Через десять минут Галина Петровна уже переодела Матвея, покормила и снова уложила. Я вышла на кухню в растянутой Антоновой футболке.
— Я ему подгузник поменяла, — сказала Галина Петровна. — Ты, Мариночка, поспи ещё, ты же вымоталась.
— Спасибо, — сказала я.
На холодильнике под магнитом — листочек, расписанный от руки аккуратным завучевским почерком. В левой колонке время, в правой что делать. Шесть ноль-ноль подъём, шесть десять кормление, семь прогулка на лоджии, восемь сон. Писала его Галина Петровна в марте, когда приехала. С тех пор мы по нему жили. Я как-то попыталась сдвинуть кормление на полчаса — «Мариночка, так ребёнку тяжело, ему нужен режим».
Я села на табурет. Матвей в коляске ел свой кулачок. Галина Петровна поставила передо мной чашку с чаем.
— Попей, а то ты бледная.
— Угу.
— Я тебе ещё гренок сделала.
— Не надо.
— Как не надо, ты же кормящая мать.
Я не была кормящая. Я перестала быть кормящей в январе, когда молоко пропало. Это Галина Петровна знает. Это она говорит всегда. Я молчу.
Антон уже уехал в офис — у них в банке офисные дни по вторникам. В остальные дни работает из дома, в маленькой комнате, которую свекровь называет «Антошин кабинет», хотя изначально планировалась детская.
До свадьбы я видела свекровь по-другому. Мы встречались три раза, она приезжала из Ржева по праздникам, привозила варенье из чёрной смородины и банки с огурцами. Говорила ровно, спокойно. В первый раз подарила мне платок — «у тебя шея мёрзнет, я вижу». Мне было приятно. На свадьбе она подняла тост и сказала в зал: «Антоша, запомни главное — в семье всегда выбирать приходится. Либо мать, либо жену. Я тебя растила, выбирай сам». Зал посмеялся. Я тоже улыбнулась. Мне было двадцать девять, я подумала — это такая шутка пожилой женщины, которая стесняется.
Мы поженились в две тысячи двадцать первом. Ребёнка зачать не могли два с половиной года — проблема была у меня, эндометриоз, лечилась. Когда я наконец забеременела, Галина Петровна первая сказала: «Я приеду, я вам помогу, не волнуйтесь, мы всё сделаем правильно». В роддом она приехала через три часа после того, как я родила. Антон ещё не успел. Я помню, она вошла в палату, не спросив, куда идти, с пакетами яблок и пеленками, и сказала: «Ну, покажи внука».
На третий месяц я сдалась на смесь — молоко кончилось совсем. Галина Петровна жила у нас с первого дня — приехала в ноябре, ещё до роддома, встретила нас из роддома дома с кастрюлей тушёной картошки.
— Антоша, я ненадолго, — сказала она. — Неделя-две, пока Мариночке полегче.
Вторая неделя закончилась в ноябре. Потом закончился декабрь, январь, февраль, март. Сейчас был апрель.
В декабре я их двоих жалела. Мне казалось — женщина одна, без мужа восемь лет, сын у неё один, а тут наконец внук. Пусть побудет. Однажды ночью, в конце декабря, я встала попить воды и услышала из детской тихое пение. Галина Петровна укачивала Матвея и пела «Расцветали яблони и груши». Не так, как поют в кино, — тихо, своим голосом, с ржевским протяжным акцентом. Я постояла в коридоре. Потом ушла обратно в спальню. Легла, не выпив воды. Мне было хорошо и плохо одновременно. Хорошо от песни — Матвею кто-то поёт. Плохо от того, что пою это не я.
В январе свекровь переписала режим. В феврале убрала мои духи в ящик. В начале марта сдвинула мою кроватку на другую сторону спальни — «так солнце не бьёт». Я не возражала. Мне было лень спорить. Я уже знала, что спорить с ней — как толкать каменную стену.
К середине апреля я поняла, что не сплю уже не из-за Матвея, а из-за Галины Петровны. Матвей спал по пять часов, просыпался, ел, засыпал обратно. Галина Петровна в это время успевала постирать, протереть пыль в спальне, переставить мои духи на комоде, сложить мои рабочие бумаги в стопку. Я приходила из ванной — бумаги лежали в стопке, сверху пресс-папье, которое Галина Петровна сама принесла из Ржева. Духи стояли не там. Косметика убрана в ящик — «а то пылится».
Я сказала один раз:
— Галина Петровна, вы мне на столе не прибирайтесь, пожалуйста.
— Мариночка, я же не прибираюсь, я же порядок навожу. Там же грязь была.
— Там не грязь. Там моё всё.
— Ой, ну как хочешь.
На следующий день бумаги снова лежали стопкой.
Моя мама, Светлана Викторовна, живёт в Твери, работает в архивном городском управлении. Она не лезет, никогда. Когда я родила, она приехала на два дня, сделала всё тихо и уехала. Звонила по субботам. В феврале я ей в трубку сказала:
— Мам, Галина Петровна у нас живёт.
— Я знаю.
— Мам, она у нас живёт уже четыре месяца.
Мама помолчала.
— Ты хочешь сказать или спросить?
— Не знаю.
— Мар, если тебе нужны деньги, чтобы что-то решить, я дам. У меня есть сто пятьдесят тысяч. Скажи, если что.
— Спасибо, мам.
Больше мы этот разговор не продолжали. Сто пятьдесят тысяч лежали у мамы на счёте, как знак, что мне есть куда отойти. Я знала, что они там лежат. Это уже было важно.
В конце марта Галина Петровна решила, что слинг и эргорюкзак Матвею вредны. Она сняла их с вешалки в прихожей и вынесла на балкон.
— Мариночка, это модное, это у вас всё. Ты ему позвоночник сломаешь. Ты на руках его носи, как положено.
— Галина Петровна, слинг педиатр рекомендовала.
— А я тебе говорю, я Антошу без слинга вырастила, и ничего.
Слинг висел на балконе рядом с сушилкой. Я его оттуда не забрала. Матвей был уже тяжёлый, на руках его таскать я могла минут десять, потом спина. Галина Петровна таскала его по квартире с утра до вечера. У неё спина крепкая — тридцать восемь лет завучем.
В первых числах апреля я заказала новую смесь. «Симилак премиум» один, банка четыреста грамм, тысяча четыреста рублей. Старая «Малютка», которую покупала Галина Петровна, у Матвея давала колики — он орал по ночам, я держала его вертикально по сорок минут. Я прочитала форумы, поговорила с педиатром, решила — перейдём на «Симилак». Банка пришла курьером в среду. Я вскрыла её в среду вечером, приготовила бутылочку, Матвей съел. Ночью спал нормально, без криков.
В четверг утром Галина Петровна открыла банку, посмотрела на состав и сказала:
— Это что?
— Это смесь.
— Я вижу, что смесь. Что это за смесь?
— «Симилак».
— Мариночка, мы Антошу «Малюткой» кормили. Нормальный вырос. Зачем ты эту вот дрянь берёшь?
— Педиатр посоветовала.
— Какая педиатр? В поликлинике?
— Да.
— Ну, эта педиатр тебе посоветует. Они же там сидят, им всё равно. Я тебе говорю, «Малютка» — нормальная смесь, она наша, отечественная.
Я ничего не сказала. Говорить было бессмысленно. Я стала кормить Матвея «Симилаком», банку спрятала в шкафчик сверху, за соль. Галина Петровна доставала свою «Малютку» из своего запаса и кормила тоже — когда я спала, когда я работала за ноутбуком. Матвей снова начал кричать ночами.
В пятницу вечером я зашла на кухню налить себе чаю. Галина Петровна стояла у плиты, телефон между ухом и плечом, помешивала что-то в кастрюле. Она меня не видела — я остановилась в коридоре.
— Антоша, я тебе говорю, у неё опять, — говорила она. — Молоко не смогла дать, теперь смесь не та, а я же вижу. Ты с ней поговори, пока не поздно. Я же не вечно тут буду. Она же ребёнку вредит.
Пауза. Антон что-то отвечал.
— Антоша, я тебе по-материнскому говорю. Я тридцать восемь лет в школе, я детей видела. Она вот так с ним — и потом будем разгребать. Ты с ней поговори. Вечером.
Я развернулась и пошла в спальню. Села на кровать. Матвей спал в кроватке. Я открыла ноутбук.
Ксюша — моя подруга со школы, риелтор в «Этажах». Я ей написала.
«Ксюш, подберёшь мне студию в Юности, однушку, на полгода, недорогую, срочно?»
Она ответила через три минуты.
«Тебе одной?»
«С Матвеем».
«Антон?»
«Нет».
«Поняла. Завтра три варианта. С тебя кофе».
Я закрыла ноутбук. Вышла в гостиную. Антон уже пришёл из душа, сидел на диване с телефоном.
— Мам звонила, — сказал он, не поднимая глаз.
— Да, слышала.
— Она говорит, что-то с Матвеем.
— С Матвеем ничего.
— Она переживает.
— Антон, она всегда переживает. Это у неё работа.
Он посмотрел на меня.
— Мар, ну зачем так.
— Просто так.
В субботу Ксюша прислала три адреса. Одна студия в Юности, двадцать четвёртый дом, двадцать пять тысяч в месяц, депозит тот же, комиссия половина. Двадцатый этаж, светлая, маленький балкон, до нашей квартиры пятнадцать минут пешком. Я посмотрела в воскресенье, подписала договор в понедельник. Заплатила пятьдесят тысяч сразу — депозит и первый месяц. Ещё двенадцать пятьсот — комиссия Ксюше, я сказала «через банк», Ксюша сказала «возьму, у нас отчётность». Из моей зарплаты на апрель оставалось тысяч двадцать. Я рассчитала, что в мае доплатит премия.
В понедельник вечером я сказала Галине Петровне и Антону на кухне. Галина Петровна резала морковь для супа. Антон ел бутерброд.
— Я сняла квартиру на полгода, — сказала я. — Студия в Юности. Завтра перееду с Матвеем.
Галина Петровна положила нож.
— Мариночка, ты куда поедешь?
— В Юность.
— Зачем?
— Потому что я больше не могу, Галина Петровна.
Антон встал.
— Ты что, серьёзно?
— Да.
— Почему ты мне не сказала?
— Я тебе сейчас говорю.
— А обсудить?
— Мы полгода обсуждали, Антон. С тобой. Без меня. И ты не обсудил со мной ничего.
Галина Петровна села на табурет. У неё дрожали руки.
— Мариночка, что ты делаешь. Ты же ребёнка забираешь у бабушки.
— Я забираю ребёнка к матери, Галина Петровна.
— Антоша, ты слышишь, что она говорит?
Антон стоял посреди кухни. Он смотрел то на меня, то на мать, то на стол.
— Марин, — сказал он. — Ну не так же.
— Антон, — сказала я. — Я твою мать не выгоняю. Я просто уезжаю жить к сыну. Своему.
Галина Петровна заплакала. Я ушла в спальню, стала складывать вещи Матвея. Антон пришёл через пятнадцать минут. Сел на край кровати.
— Мар, это перебор.
— Это не перебор. Это пять месяцев.
— Ну, она же мать. Она помогает.
— Она помогает тебе. Не мне.
— В каком смысле?
— В прямом. Она с тобой разговаривает про меня. Она решает, какая я. Она подменяет мне смесь. Она выкинула мой слинг. Она перекладывает мои вещи. Антон, я пять месяцев сплю по четыре часа, но не потому, что Матвей. Потому что я жду, что она ещё переделает, пока я сплю.
Он молчал.
— Я тебя не виню, — сказала я. — Ты её сын. Ты не знаешь, как по-другому. Но я больше не могу. Пусть она поживёт с тобой, сколько надо. А я с Матвеем — в Юности. Захочешь — приезжай. В гости.
— В гости, — сказал он.
— Да.
Я уехала во вторник. Взяла коляску, два чемодана, кроватку Матвея в разобранном виде Ксюшин муж привёз потом на машине. Галина Петровна стояла в прихожей, когда я уходила, молчала. Её руки держали концы фартука, как перед речью на линейке. Антон помог донести вещи до лифта, донес, посмотрел мне в лицо и вернулся в квартиру. В студии было светло, две комнаты объединены в одну, маленькая кухня, балкон. Я застелила кровать, расставила вещи. Матвей лежал на большом матрасе на полу и смотрел в потолок. Я налила себе чаю. Это был первый чай за пять месяцев, который я пила сидя, никто не говорил над ухом.
Первую ночь в студии мне было страшно. Не того, что не справлюсь с Матвеем, — с ним я пять месяцев справлялась во всём, что его самого касается. Страшно было, что всё придётся делать в первый раз своими руками. Купать. Менять подгузник с нуля. Наливать воду на глаз. До этого всё это рядом делала Галина Петровна, за каждым движением смотрела и поправляла. А теперь рядом был только Матвей. Я выкупала его в ванной в тазу. Он молча смотрел на меня и давал себя мыть. Мне показалось, он понимает, что мы теперь вдвоём, и работает вместе со мной. Я знаю, что в пять месяцев дети так не умеют. Но мне так показалось.
Наутро газовая колонка в ванной включалась с треском. Свет в коридоре — от движения. На холодильнике остался магнит от предыдущих жильцов — с каким-то крабом из Сочи. Чужая квартира, снятая на полгода, была мне приятнее собственной, которую мы с Антоном выбирали три месяца и под которую взяли семнадцатилетнюю ипотеку. Это было странно. Я думала об этом, когда кормила Матвея в девять утра.
На следующий день я написала Ксюше: «Спасибо».
Ксюша ответила: «Тихо, родная, живи».
Первую неделю я ждала, что Антон приедет. Он не приехал. Звонил каждый вечер, спрашивал, как Матвей. Я рассказывала. Про ночь, про еду, про прогулку на балконе. Он слушал. Потом говорил: «Мам тяжело». Я отвечала: «Я понимаю». Клала трубку.
Ксюша приехала в четверг. У неё показы в четыре заканчивались, в пять она уже была у меня с круассанами из «Бушэ». Села на пол рядом с матрасом, на котором лежал Матвей, ткнула ему пальцем в ямку под щекой.
— Ну, здравствуй, родной.
Матвей серьёзно посмотрел на неё.
— Мар, ты сама как?
— Живая.
— Не страшно одной?
— Страшно. Но не так, как с ней.
Ксюша засмеялась. Мы дружим с девятого класса, про Галину Петровну она всё знает со свадебного тоста. Вышла на балкон, постояла минуту. Вернулась.
— Мар. Тут еду прислать заказом или сама будешь?
— Сама.
— Давай. Спортзал внизу, кстати. Ты не ходишь, но знай.
Я сделала кружку чая, она сама налила себе. Сидели молча. На матрасе Матвей перевернулся с живота на спину. Ксюша выдохнула.
— Мар, ты знаешь, когда ты мне написала, я первый раз в жизни комиссию взять не хотела.
— Взяла.
— Взяла. Но хотела не взять.
— Дура. На что жена банк мужа будет трясти, если не на твою комиссию.
Ксюша фыркнула.
В субботу Антон приехал в первый раз. Привёз памперсы и банку «Симилака». Посидел два часа. Поиграл с Матвеем на полу. Матвей на него смотрел внимательно — Антон за эти месяцы приходил поздно, Матвей его плохо помнил. Перед уходом Антон сказал:
— Мама хочет приехать.
— Куда?
— Сюда. К тебе.
— Нет.
— Мар.
— Нет, Антон. Она приедет, снова начнёт. Я не для этого переезжала.
— Она переживает.
— Я тоже.
Он ушёл. В воскресенье он позвонил и сказал: «Мама сегодня плакала полдня». Я сказала: «Жалко». Больше ничего не сказала.
В среду позвонила Галина Петровна сама. В первый раз за пять месяцев — она обычно звонила только сыну.
— Мариночка, ты меня слышишь?
— Да, Галина Петровна.
— Мариночка, что мы не поделили с тобой? Ты мне скажи прямо.
Я подумала. Сказала:
— Галина Петровна, мы всё поделили. Я не хочу жить с вами на одной кухне. Это не про вас. Это про меня. Я так не могу.
— Но почему?
— Потому что вы женщина с характером. А я женщина без характера. И когда вы рядом, я перестаю быть матерью. Я становлюсь вашей помощницей.
Она долго молчала.
— Я тебе плохого не делала, — сказала она тихо.
— Я знаю, — сказала я. — Я не говорю, что плохое. Я говорю, что мне от этого плохо.
Она положила трубку.
Через неделю Антон сказал, что мать собирается в Ржев. Я ответила: «Хорошо». Он сказал: «Она обижена». Я сказала: «Я понимаю». В конце мая Антон отвёз Галину Петровну домой на своей машине. Вернулся поздно. Утром приехал ко мне в Юность с двумя пакетами еды.
— Мар, — сказал он. — Возвращайся. Я всё.
— Что всё?
— Я ей сказал. Приезжать будет по договорённости. На Новый год. Три дня.
— Три дня, — повторила я.
— Да.
— А если она захочет больше?
— Не будет больше. Я с ней поговорил. У неё сестра в Твери есть, Тамара Ивановна. Если надо будет — к ней будет ездить. У нас — три дня в год.
Я кивнула.
Он сел на кровать рядом с матрасом Матвея. Матвей спал. Антон взял мою руку.
— Марин. Прости.
Я не сказала ничего. Я сидела рядом и держала его за руку. Матвей во сне сжал кулачок. За стеной у соседей работал пылесос.
В последних числах июня я собрала вещи в студии и вернулась в свою квартиру. Ключи Ксюше вернула, депозит она мне отдала, хозяин квартиру забрал. В свою двушку я зашла в субботу. Матвею было семь месяцев и девять дней. В прихожей стояли коробки с подгузниками, на кухне — две банки «Симилака» на полке, новые, привёз Антон. На холодильнике висел старый листок Галины Петровны. Я его сняла, положила на стол. Посмотрела. Почерк был аккуратный, от руки, завучевский. Подъём, кормление, прогулка, сон. Всё расписано.
Я не выбросила. Положила в ящик с бумагами, где счета за квартиру. Пусть лежит.
Взяла чистый лист. Написала свой режим — свой, без командного тона. Подъём — как проснёмся. Кормление — когда захочет. Прогулка — если дождь, то дома. В конце поставила дату: двадцать восьмое июня. Прилепила магнитом на холодильник.
Матвей сидел в стульчике, стучал ложкой по подносу. Я налила в бутылку «Симилак» — ту самую. Он ел, смотрел на меня. Антон вошёл на кухню, встал за моей спиной, обнял за плечи. Я не отодвинулась. Но и не повернулась.
— Мама звонила, — сказал он. — Спрашивала, как мы доехали.
— Хорошо доехали, — сказала я. — Передай.
— Передал.
Я повернула голову. Посмотрела на Антона.
— Три дня на Новый год, — сказала я.
— Три дня, — сказал он.
На плите стоял чайник, но ещё не кипел. Матвей допил бутылку, стукнул её ложкой. Рядом в коридоре соседи сверху включили пылесос — я слышала его, не глядя. Нормально.