Корабли-призраки встречаются гораздо чаще, чем вы думаете, но не обольщайтесь. Достаточно одной ошибки, чтобы лодку сорвало с причала в шторм, а по всему миру разбросаны миллионы яхт. Добротно сделанное судно может годами дрейфовать по океанским течениям, если, конечно, не нарвется на скалы. Могут пройти десятилетия, прежде чем оно вообще попадется кому-нибудь на глаза.
На большинстве лодок установлена система АИС. Это крошечный сигнал, который сообщает миру, кто вы и куда направляетесь. У умного владельца также будет GPS. Когда суда срывает с якоря, хозяева обычно связываются с береговой охраной, и та возвращает суда на место. Но иногда, по какой-то причине, маячок может выйти из строя, или же владельцы просто забыли его включить. В таких случаях вы узнаете о том, что эта штука где-то рядом, только когда она внезапно всплывет у вас на радаре.
Со мной такое случалось лишь однажды, и, в отличие от большинства потерянных судов, причиной стал не шторм. Это была яхта семьи, отдыхавшей в Таиланде. Они вышли на короткую дневную прогулку. Зарегистрировались в порту и... больше не вернулись. Были поиски, но никаких следов так и не нашли. Шесть лет и пару тысяч миль спустя я увидел, как «Sun Kist» выплывает из холодного утреннего тумана, словно самый настоящий призрак. По тому, как яхта двигалась, я сразу понял — на борту никого нет. Ее деревянный «скелет» так скорбно скрипел на холоде и сырости... Когда я сообщил о находке, береговая охрана «обрадовала» меня новостями об истории этой лодки. Мне сказали, что я должен пришвартоваться к ней и ждать, пока за ней не прибудут. Это была не просто потерянная собственность. Где-то там были убитые горем родственники, отчаянно ждавшие хоть каких-то вестей о пропавшей семье.
У меня были обязательства.
Но мне совершенно этого не хотелось. Есть что-то до жути тоскливое в брошенном судне, но от «Sun Kist» веяло чем-то куда более зловещим даже издалека. Паруса лежали кучей на палубе — как тела в морге. Ткань лишь слегка колыхалась на ветру. Я пришвартовал свой корабль к яхте и спустился на нее, вслушиваясь в нервирующую тишину идеально спокойного моря.
Под палубой все выглядело как после бомбежки. Разбитые тарелки. Разломанный пополам стол. Сорванные потолочные панели. Я даже подумал, может, лодку закрутило в торнадо? Или вся семья разом выпала за борт? Но когда я проверил главную спальню, дверь оказалась заклинена. Она приоткрылась ровно настолько, чтобы я понял — она не заперта на ключ, но дальше не шла. Тогда я нашел окно, через которое можно было заглянуть внутрь.
Кто-то свалил в кучу все, что смог найти, и припер этим дверь. В ход пошли даже случайные куски дерева, чтобы укрепить баррикаду. Но не было ни единого следа того, кто это сделал — только пустая комната без входа и выхода. Единственное, что бросалось в глаза — это простыня, которую накинули на одну из стен и на которой нарисовали дом. Похоже на особняк с башней и одним-единственным горящим окном на самом верху. Сам дом был нарисован так, будто он стоит поверх рядов волнистых линий — казалось, что он плывет по воде.
Это была странная деталь — и без того всё вокруг было более чем странным, — но что-то в ней пробирало до мурашек. Я вернулся к двери и со всей дури бил по ней, пока баррикада не рухнула и я не смог войти.
Вонь стояла просто невыносимая. Тошнотворно-сладкая, но гнилостная — как от заплесневелого огрызка яблока, по которому ползают осы. Мне пришлось пробираться по колено в кучах старой одежды и пластиковых пакетах, полных мочи и экскрементов. Кровать была свита в подобие гнезда — верный знак того, что кто-то жил в этой грязи бог знает сколько времени.
Напрашивался вопрос: зачем? Я хотел это знать. Я должен был это знать. Я поймал себя на мысли, что ответы кроются в том рисунке, и пялился на него дольше, чем мне хотелось бы признавать. Может, родители выпали за борт в шторм, и ребенок остался один? Может, малыш просто нарисовал дом, чтобы не забыть его?
И когда я протянул руку, чтобы коснуться его, что-то по ту сторону простыни протянуло руку, чтобы коснуться меня в ответ.
Земля ушла у меня из-под ног. Я так испугался, что вскрикнул и упал, пытаясь отползти назад. Я спотыкался о гниющие простыни, пока ноги не успевали за паническими командами мозга. Моя рука погрузилась во что-то холодное — одновременно сухое и влажное — но я даже не остановился посмотреть, что это было. Я бежал как сумасшедший, дыхание спирало в груди, как у малыша, пытающегося сдержать рыдания. Даже взобравшись обратно на палубу, я продолжал твердить себе, что это просто ветер шевельнул простыню. Но как бы я ни старался, я не мог избавиться от ощущения, что за этой светлой льняной тканью пряталась темная тень. Что-то, что тянулось ко мне.
Рука ребенка.
Но, конечно, это было невозможно. Я решил, что просто позволил нервам взять над собой верх, но как только прибыл кто-то из властей, я убрался оттуда ко всем чертям.
Лишь несколько лет спустя я услышал историю дома Тилхёйстов — так его назвали в честь острова, над которым он когда-то возвышался с высоких скал Гебридских островов. Я тогда взялся обучать богатеньких деток, которые хотели освоить парусный спорт, и как раз возился с восемнадцатилетним парнем по имени Карл. Ему срочно нужна была квалификация Королевской яхтенной ассоциации, чтобы как-то улучшить свое резюме. У него был «свободный год», и последняя попытка поступить в университет с треском провалилась. Взамен на то, что я пустил его на свою яхту, его родители отвалили мне кругленькую сумму.
Что удивительно, его отец также оплатил нам повара. Это было странным дополнением, особенно учитывая, что я привык ходить под парусом один или вдвоем. Но мужик чертовски хорошо знал свое дело, да и горячая еда была как нельзя кстати.
— Они впали в немилость у Короны, — как-то утром буднично рассказывал он, жаря омлет. — С благородными семьями такое часто случается. Остров конфисковали и передали военным, но тот старый козел, что заправлял всем, наотрез отказывался отдавать фамильный дом. В качестве последнего акта мести он спустил все до последней копейки из казны на то, чтобы перевезти дом — целиком и невредимым — из Шотландии в Америку.
— В смысле? Типа разобрали по кирпичикам и собрали заново на той стороне? — спросил Карл.
— Нет, — повар усмехнулся, глядя на меня, словно рассказывал анекдот. — Они раскопали фундамент и стянули дом на баржу, ожидавшую у берега. Сотни людей день и ночь трудились над этим месяцами.
— И что случилось? — спросил я.
— Он затонул! — повар расхохотался. — Семья была разорена, — добавил он. — Отец уехал в Америку в одиночестве, без гроша в кармане, и канул в безвестность.
Он снова рассмеялся и подал нам еду, но позже той же ночью я провел собственное расследование и нашел фотографию дома в момент его отплытия. Он выглядел как большинство старинных особняков, с той лишь разницей, что его стащили с холма и, словно по волшебству, водрузили на гигантскую баржу. Уже одно это было странно, но мой взгляд приковала именно башня. Даже на зернистом черно-белом снимке в сепии было видно, что она светится изнутри.
Дом, плывущий по воде, с одинокой башней и светящимся окном...
Это было двенадцать месяцев назад, когда Карл снова со мной связался. Ему больше не нужны были уроки, но он просил помочь переправиться в Америку. Он знал, что я провожу там большую часть времени, и у меня был опыт таких плаваний. По какой-то причине он не хотел превращать это в семейную поездку и нуждался в ком-то, кто стал бы проводником. У меня сложилось впечатление, что между ним и родителями пробежала черная кошка, но это было не мое дело. Единственным условием было то, что он хотел взять с собой девушку. В парусном спорте она была новичком, и он не хотел рисковать в таком долгом путешествии без опытного человека под рукой.
Я согласился. В прошлом он оказался вполне сносным попутчиком, да и платили хорошо. Вскоре мы с Карлом и Элис отправились в шестимесячное плавание до Канады, за которым должен был последовать короткий маршрут на юг, в более теплые воды США. Мой план состоял в том, чтобы высадить их на Карибах, где они проведут несколько недель и улетят домой как раз перед тем, как испортится погода.
Пересечение океана прошло без особых происшествий. Карл и Элис пару раз слегка повздорили. Парень считал себя трудягой, а Элис искала более расслабленного приключения. Он думал, что она лентяйка, но, по-моему, ей просто было скучно болтаться посреди пустой воды, где нечего делать и не на что смотреть. Это хобби не для всех. Ссоры были несерьезными, но случались дни, когда она дулась под палубой с книгой, пока Карл изо всех сил пытался завязать со мной светскую беседу о своей новой работе помощником юриста или об идиотах в соцсетях. Несмотря на то, что у нас было мало общего, Карл не особо меня напрягал. Он был молод и полон благих намерений.
И все же я очень жалею, что в том плавании со мной не было кого-то другого.
В конце концов, именно Карл настоял на том, чтобы мы поднялись на борт дома Тилхёйстов.
Когда мы его увидели, море было спокойным. Элис сидела на носу корабля, поджав ноги, с книгой на коленях. Карл был внизу, работал над чем-то для своей фирмы. Ветра не было уже несколько дней, поэтому мы шли на моторе. Я как раз был занят тем, что мысленно проклинал противный звук двигателя и запах дизеля, когда Элис вдруг крикнула:
— Это что, маяк?
Довольно тревожно слышать такое, когда ты мысленно находишься почти в тысяче миль от побережья, к которому держишь курс. Первым делом я проверил навигационный компьютер в каюте, и тот подтвердил: мы посреди Атлантики. Мгновение спустя появился нахмуренный Карл.
— Быть не может, — сказал он, бросив на меня вопросительный взгляд. Затем я поднялся на палубу и нашел Элис у фальшборта — одной рукой она прикрывала глаза от солнца. Я проследил за ее взглядом, пытаясь разглядеть хоть что-то сквозь утреннюю дымку, быстро таявшую под тяжелым солнцем.
Когда мой взгляд остановился на башне, медленно вырастающей над горизонтом, меня охватила жуткая тревога. Это был безмолвный силуэт, казалось, возникающий из самой воды. Мы пялились на него долгими минутами, потому что ни мы, ни этот странный объект не двигались быстро. Мы ползли друг к другу ленивым шагом. Даже когда он показался из-за горизонта и стал виден целиком, я не мог поверить своим глазам. Я мог лишь бороться с нарастающим внутри ледяным страхом.
В конце концов, именно Карл нарушил тишину — мы все стояли, как статуи, наблюдая, как дом плывет прямо на нас.
— Это что, блин, дом?
Элис засмеялась, но когда наши взгляды пересеклись, я понял, что ей явно не по себе. Я не мог ее винить. От этого зрелища веяло чистым ужасом.
— Это дом! — вскричал Карл. А затем повернулся ко мне: — Дом Тилхёйстов! Это точно он!
Я вкратце пересказал Элис легенду, пока Карл помчался за биноклем. После того как он поглазел на дом несколько минут, я забрал бинокль и посмотрел сам.
Окна были темными. Парадная дверь закрыта. Как ни странно, на барже было полно мертвых растений. Папоротники и кусты, коричневые и увядшие, стояли в горшках и кадках, словно это был обычный задний двор. А сам дом выглядел куда целее, чем должен был. Окна были грязными, местами не хватало черепицы, но эта чертова штука вообще не должна была стоять.
Резина на бочках баржи должна была сгнить десятилетия назад. Дерево должно было истлеть. Цепи должны были заржаветь, а любые веревки — порваться. Я мог бы перечислить еще дюжину причин, по которым он должен был развалиться еще до моего рождения. И все это значило, что дом и баржа уже давно должны были покоиться на дне.
Но это протестовал мой рациональный разум. Глубоко внутри я знал, что дом реален — или, по крайней мере, достаточно реален. Это была забытая вещь, находящаяся далеко за пределами человеческого внимания, а кто знает, что творится в невидимых уголках этого мира? И океан полон мест, скрытых от чужих глаз.
Дом плыл наперекор всякому здравому смыслу, и никакие мои тревоги не могли этого изменить.
Мы не меняли курс весь этот долгий час, но дом все равно приближался. Он надвигался на нас с тихой, пугающей уверенностью. Дом за нами не гнался. Ему это было не нужно.
В какой-то момент он даже замедлился.
Именно Карлу хватило ума встать за штурвал и взять управление на себя на случай, если бы все пошло не так гладко. Я же мог лишь стоять, скованный ужасом: половину моего обзора занимало постоянно растущее зрелище трехэтажного особняка. Скрипящий, стонущий монстр из дерева, кирпича и штукатурки, искривленный странными контрфорсами и пристройками, нарушающими все законы архитектуры. Лишь когда его деревянный каркас натужно застонал, скорость упала до черепашьей, и он, наконец, мучительно стукнулся о мою яхту — лишь тогда какая-то часть меня решила, что пора уносить ноги.
Я попытался взять себя в руки. Огляделся и попытался набросать в голове хоть какой-то план. Я только-только решил крикнуть Карлу, чтобы он давал задний ход, как краем глаза уловил вспышку цвета.
Он перелез через перила и спрыгнул на баржу.
— Какого хрена ты творишь?!
Элис пронзительно закричала, как раз когда ее парень обернулся, широко ухмыльнулся и показал ей большой палец. Должно быть, он ее слышал, но предупреждение его явно не интересовало.
— Все нормально! — крикнул он, закрепляя швартовы между двумя судами. — Чего ты так боишься?
Элис посмотрела на меня так, будто я мог выдать какой-то ответ, который не звучал бы как бред сумасшедшего, но я не мог выдавить ни слова. Один только вид Карла на этом плавучем острове был как удар током. Как будто едешь мимо высотки и мельком замечаешь, как кто-то свисает с края окна. Мой мозг буквально орал: Беги отсюда, потому что этой проклятой штуки вообще не должно существовать!
— Там может быть небезопасно! — в конце концов выкрикнул я. — Она может пойти ко дну в любой момент!
— Если это дом Тилхёйстов, то он тут уже сто лет плавает, — ответил он. — С чего бы ему тонуть именно сейчас?
— С того, что ты,блин, топчешься по этой чертовой штуковине! — огрызнулась Элис. — Карл, пожалуйста, просто вернись!
Начиная раздражаться от нас обоих, Карл вздохнул и ткнул большим пальцем в сторону дома.
— Я должен взглянуть, — сказал он. — Просто должен.
Он был на полпути к двери, когда я понял, что он не остановится, если я что-нибудь не сделаю. Наконец-то собрав волю в кулак, я перелез через поручни. Оказалось, что как только начинаешь действовать, становится немного легче. Вскоре я уже спрыгнул на странные деревянные балки баржи и тут же заметил тонкий слой водорослевой слизи, из-за которой они были скользкими, как лед.
Я сделал лишь несколько осторожных шагов, когда Элис закричала:
— Карл!
Я поднял глаза и увидел открытую входную дверь. Парня нигде не было видно.
— Не волнуйтесь, — донесся его крик откуда-то изнутри. — Ребят, вы должны это увидеть. Тут как-то жутко...
Его слова оборвались, когда дверь с грохотом захлопнулась, и остались только звуки плещущейся воды да нарастающие крики Элис.
— Достань его! Майкл, ты должен пойти и вытащить его!
Элис умоляла меня поторопиться, но я приближался к двери очень медленно. Это место было неизвестностью, и оно странно давило на психику. Старая деревянная палуба, уставленная древними растениями в горшках, там стояла даже, черт возьми, скамейка, будто я просто шел по дворику своей бабушки.
Не дойдя до двери, я мельком заглянул в ближайшее окно и увидел запыленную гостиную в перегруженном довоенном стиле, который до сих пор можно встретить в домах долгожителей. Каждая поверхность была покрыта таким толстым слоем пыли, что изначальный цвет мебели было не разобрать. Воздух был ею перенасыщен. Вихри пыли кружились в солнечных лучах, которые перекрывала моя тень. Но никаких следов Карла, только один коридор с открытым дверным проемом, а за ним — тени, черные как типографская краска.
Глубоко вздохнув, я навалился на дверь и только потянулся к ручке, как ее вырвали у меня из рук, и Карл вывалился прямо на меня. Я вскрикнул от страха — не только из-за его внезапного появления, но и из-за того, как он вышел из темноты: с широко распахнутыми глазами и мертвенно-бледной кожей. Он был больше похож на труп, чем на того энергичного молодого человека, на которого я смотрел всего пару минут назад.
Он сжимал свой кулак другой рукой, изо всех сил сдавливая три окровавленных обрубка — выше костяшек у него ничего не осталось. Кровь капала на штаны и живот, и почему-то покрывала большую часть его лица и подбородка. Я едва успел выдавить из себя какой-то вопрос, как он рухнул мне на руки, и мы вместе повалились на пол. Я как мог пытался его удержать, но удар был сильным для нас обоих. Я ушиб спину, а он скатился с меня, кряхтя от боли, перекатываясь на раненый бок. Я быстро вскочил на ноги и начал помогать ему подняться. Я подхватил его под руку, как вдруг он весь напрягся, застыв как человек, скованный животным ужасом. Его взгляд был прикован к двери позади нас.
Она оставалась приоткрытой — не больше чем на дюйм.
Медленно повернулась ручка, и дверь закрылась с ужасающей расчетливостью.
Мы убрались оттуда немедленно. Дом последовал за нами.
Мы отошли на моторе почти на полмили, когда баржа, скрипя и стеная, как чудовище из глубин, начала скользить следом. Когда это началось, Карл закричал, хотя в тот момент находился под палубой. Я бы мог задаться вопросом, откуда он знал, что происходит, но я тоже это чувствовал. Чувствовал на нас взгляд этой твари.
Мое сердце бешено колотилось еще много часов подряд. Даже после того, как я проложил курс и спустился вниз, чтобы застать Элис, нежно гладящую дрожащее лицо своего парня. Я искал вокруг хоть что-то, что могло бы нам помочь, но ничего не мог сделать. Вместо этого я тревожно сидел и слушал, как Карл наконец перестал кричать и начал бормотать странную, но леденящую душу фразу:
— У нее не было выбора. У нее не было выбора. У нее не было выбора...
Что бы я ни делал, он не умолкал. Элис не отходила от него ни на шаг, а я из последних сил старался игнорировать этот отчаянный шепот. Он заползал мне под кожу и только усиливал панику, которую я пытался сдерживать. Решив, что внизу мне делать нечего, я вернулся в каюту и уставился на море за кормой, окрашенное в розовые и пурпурные тона заходящего солнца.
Я всеми силами старался не замечать силуэт дома, плетущегося по нашему кильватеру, и вместо этого сосредоточился на рации, пытаясь позвать на помощь. Но рация работала не так, как должна. Взяв трубку, я вообще не поймал сигнала. Настроившись на нужную частоту, я все равно отправил SOS в слабой надежде, что кто-то поблизости сможет прийти на помощь. Я передал, что у нас раненый. Что нам срочно нужна медицинская помощь.
Долгое время ответа не было. Я уже начал сомневаться, включена ли вообще рация, как вдруг динамик ожил. Голос был тихим и с придыханием — как у ребенка, который долго бежал, а может, и прятался, спасая свою жизнь.
А вот сами слова были мне очень хорошо знакомы.
У нее не было выбора. У нее не было выбора. У нее не было выбора...
Я встал на первую вахту, решив, что разбужу Элис около полуночи и она будет приглядывать за всем, пока Карл проспит до утра. Сначала я думал, что мне будет трудно уснуть. Я переживал о том, что произойдет, если дом нас нагонит, и в голове роился миллион вопросов о логике всего происходящего. Но стресс — мощное успокоительное, и сон пришел легче, чем я ожидал, погрузив меня в тяжелое забытье без сновидений.
Когда я проснулся, было ощущение, что прошло совсем немного времени, но часы у кровати показывали три часа ночи. Любая злость или досада на Элис за то, что она забыла меня разбудить, быстро улетучились, стоило мне сесть и прислушаться к тому, что творится на яхте.
Было тихо. Ни звука мотора. Ни хлопанья парусов. Никто не шуршал ни на кухне, ни в гальюне. Я задержал дыхание, чтобы прислушаться повнимательнее, но не услышал ничего. Я просидел так довольно долго, прежде чем нежный плеск успокоившегося моря не нарушили три тяжелых шага на палубе наверху. Они были медленными и размеренными — и в этом ритме было что-то тревожное. Я не мог понять, откуда они начались и куда вели.
Я прихватил с кухни нож, прежде чем высунуть голову из люка. Снаружи была кромешная тьма. Ни луны. Только звезды и мутноватое отражение в океане, казавшемся бесконечным. Из-за выключенного двигателя и севшего аккумулятора свет в каюте больше не работал, и мне пришлось взять фонарик, чтобы медленно осмотреть палубу, но она была пуста. Никаких следов того, кто только что топал наверху, хотя с тех пор, как я их слышал, прошли считанные минуты.
Я спустился обратно вниз и начал искать Элис и Карла, но койка, где всего пару часов назад лежал Карл, бормоча и скуля, пока его девушка перевязывала ему изуродованную руку, теперь представляла собой лишь ком окровавленных пустых простыней. На полу валялась опрокинутая чашка — в голове сразу нарисовалась картина борьбы, — но куда все подевались, это не объясняло.
Моей первой задачей было восстановить питание, но вскоре я обнаружил, что ключи от двигателя пропали. Хуже того, запасных тоже не было, хотя они хранились в запертом ящике у штурманского стола. Кто-то открыл его без шума и пыли, либо угадав, либо каким-то образом зная комбинацию замка, которым я пользовался.
Смирившись с тем, что я застрял в темноте, я начал искать Карла и Элис с одним лишь фонариком. На яхте было всего пять отсеков; я проверил каждый, а затем, подгоняемый нарастающим чувством паники, проверил их снова. А потом, просто чтобы убедиться, проверил еще раз. Я наворачивал круги по каютам, открывая двери и шепча, потом плача, а потом уже крича, чтобы эта чудовищная шутка прекратилась.
Но никто не пришел на помощь.
Я вернулся на палубу и обыскал ее, но нашел лишь несколько кровавых полос, ведущих на корму. Я посмотрел за борт, с тревогой вглядываясь в воду вокруг. Они что, упали за борт? Я попытался всмотреться глубоко в воду, но там была лишь темнота. Затем я окинул взглядом горизонт, но свет фонаря с трудом пробивался сквозь непроглядный мрак безлунной ночи и добивал лишь на несколько метров в любую сторону.
Море было сводяще с ума спокойным. Оно было больше всех континентов и глубже любого небоскреба. Казалось невозможным, что я смотрю на океанскую воду, где волны даже не разбиваются, а лениво перекатываются, как вода в детском бассейне. Ни малейшего дуновения ветерка. А ведь это было все, что мне нужно. Совсем немного ветра. С ним я мог бы добраться до более оживленных вод и найти настоящую помощь. Но без ветра или двигателя я просто застрял в дрейфе.
А что насчет Карла и Элис? Спасательная шлюпка все еще была закреплена на корме. Если они покинули яхту, то сделали это вплавь. Но это же безумие, верно? Хотя Карл под конец тоже был не совсем в себе.
На мгновение я задался вопросом: куда они делись? Но это было глупо. Не успел я тяжело опуститься в капитанское кресло и позволить этой мысли оформиться, как ответ пришел сам собой. Инстинктивно я повернул голову к той части горизонта, на которую до этого старался не смотреть. Дом темнел на фоне иссиня-черного горизонта. Почти неразличимый силуэт, который мог бы пропустить кто угодно, если бы не знал, что именно нужно искать.
Но, словно только этого и дожидаясь, стоило мне взглянуть в его сторону, как свет на самом верху башни дома зажегся.
Когда я снова поднялся на борт баржи, свет фонаря выхватил из темноты куски того бесплодного сада с его высохшими и умирающими растениями. Они тянулись ко мне из мрака, словно меловые пальцы. Я пришвартовал шлюпку и не стал задерживать на них взгляд, но не мог не заметить одинокий кроссовок, который лежал поближе к входной двери дома. Это была обувь Элис, и ее кроссовок, обычно желто-белый, был насквозь пропитан кровью, казавшейся черной в тусклом свете.
Я подумывал позвать ее, но так и не смог набраться смелости, чтобы нарушить тишину. Кровавая дорожка, тянувшаяся от кроссовка к открытой двери, говорила сама за себя.
Как бы мне ни было страшно, я чувствовал, что у меня нет выбора. Обстоятельства держали меня в заложниках. Я мог бы вернуться на яхту, но сомневался, что появится ветер, который унесет меня отсюда. Вместо этого мои мысли вернулись к кораблю-призраку, на борт которого я поднимался все эти годы назад. Видел ли ребенок на борту, как его родители исчезли в такой же открытой двери, что ждала сейчас меня? Был ли он брошен на произвол судьбы на той лодке? И если да, то надолго ли? Дни. Недели. Месяцы. Это не имело значения. У них ведь тоже не было легкого пути к спасению? Этот сценарий так четко проигрывался в моей голове. Они прятались, пока что-то разрывало яхту на части, и в конце концов оно добралось и до них, оставив лишь разрушенную лодку и давно забытое убежище.
Никакого чудесного спасения не предвиделось. Моим единственным реальным шансом было найти Карла и забрать ключи. И я догадывался, где он.
Открывать дверь было все равно, что тыкать пальцем в паутину, зная, что паук, сплетший ее, прячется где-то в глубине. Когда она распахнулась, за ней обнаружилась небольшая прихожая, в которой валялось штук пятьдесят или шестьдесят ботинок, сваленных в кучу в одной стороне. Я не мог не заметить, что там был второй кроссовок Элис, а также пара топсайдеров, которые я узнал — они были с ног Карла. Самым странным в этой куче было то, что большая часть обуви была расставлена аккуратно, словно она принадлежала гостям, а не жертвам.
Дальше я нашел почти кромешно-черный коридор; стены были увешаны таким количеством картин, что они почти скрывали цветочные обои под ними. Они были настолько старыми, что я не мог толком разглядеть, что на них изображено, за исключением одной, побольше, которая каким-то чудом избежала сильного разрушения. На ней был изображен дом Тилхёйстов на вершине шотландского холма, где его присутствие казалось куда более уместным. Но и там он не выглядел мирно. Дом был не таким большим, как сейчас, но что-то в нем тоже было не так. И семья, позирующая перед ним, выглядела странной группой. Три девочки, мать и отец. Старик улыбался, его усы свисали ниже подбородка. Но все остальные на картине, судя по выражениям их лиц, вполне могли бы присутствовать на похоронах.
Это была не просто типичная историческая меланхолия. Они выглядели до смерти несчастными. Убитые горем женщины, ожидающие смертного приговора.
В коридоре было несколько дверей. Одна из них вела в комнату, за которой я наблюдал накануне. В гостиную, покрытую толстым слоем пыли. С этой стороны стекла она выглядела не более гостеприимной. Чего я не смог разглядеть раньше, так это слов, нацарапанных на той же стене, что и окно. Они были вырезаны в штукатурке и дереве, а затем замазаны чем-то темно-коричневым. Эффект был кошмарным, а сами слова утешали еще меньше.
Она отрезала трос.
Какой бы инструмент ни использовался, тот, кто его держал, всадил его в стену так глубоко, что от мысли о приложенной силе по коже бежали мурашки.
Двигаясь дальше, я находил и другие комнаты в похожем состоянии. Там была столовая с разбитыми и разбросанными по полу тарелками, а поперек огромного дубового стола шли слова: «никакой мир не будет новым, если он тоже будет в нем». Я нашел библиотеку, где книги были разорваны страница за страницей. Кто-то даже накинул одеяло на два стула, чтобы сделать своеобразную палатку, и по обгоревшим книгам было ясно, что там пытались разжечь костер. Но, судя по пыли, покрывавшей всё вокруг, это было очень давно. Тем не менее, я не мог избавиться от жуткого чувства, глядя на скомканную кучу одеял под этой маленькой палаткой, и изо всех сил старался не думать о похожем гнезде, которое я нашел на корабле-призраке много лет назад.
Вскоре я решил, что на первом этаже мне делать нечего, пусть я и осмотрел только половину. И дело было не только в том, что я не хотел слоняться по этому лабиринту, пока не заблужусь. Когда я наконец наткнулся на лестничную клетку, по царапинам и следам в пыли стало ясно, что это единственное место, где вообще кто-то ходил. Сама лестница представляла собой крутую спираль, стены до половины были испещрены царапинами на краске, что заставило меня подумать о руках, отчаянно цепляющихся за опору.
Я осторожно поднялся по ней и обнаружил, что следующий этаж состоит в основном из спален. На первый взгляд они часто казались ничем не примечательными, хотя в них нередко находились детали, которые выбивали меня из колеи, если я задерживал на них взгляд слишком долго. В одной был шкаф, испещренный зарубками и пятнами мочи. В другой — длинные царапины под кроватью, словно что-то или кого-то вытаскивали оттуда с огромным усилием. В третьей на кровати высилась гора сломанных фарфоровых кукол, доходившая почти до человеческого роста.
Но каждый раз, когда я открывал дверь, поднималось такое облако пыли, которое говорило мне, что никого живого здесь не было уже очень давно. Вместо этого у меня часто возникало ощущение, будто я исследую какой-то мавзолей, остро осознавая, что тот, кому принадлежали парики или старые чемоданы, сложенные у одной из стен, или рассыпающееся от ветхости платье, аккуратно разложенное на кровати, должно быть, давно мертв.
А еще были надписи. Как и на первом этаже, я находил стену за стеной, исписанные короткими фразами, вырезанными в самом дереве или камне дома.
Она предпочла бы утопить всё это. Им было бы лучше утонуть, чем остаться с ним. Дом не утонул. Она пыталась их накормить. Но они умерли от голода первыми.
Каждая фраза была болезненным стихом, дергающим за ниточки чувства вины, которое было не моим, но которым, казалось, был пропитан каждый дюйм этого дома. Во многих комнатах повторялась одна и та же фраза, и я изо всех сил старался запомнить отдельные из них, но я, должно быть, исследовал комнат двадцать только на втором этаже. Каждая из них была тихой и пустой, но преисполненной далекой утраты, которую я не мог игнорировать.
Я часто вспоминал ту фотографию. Улыбающегося отца и несчастных жену и дочерей. И я вспомнил, что в моих изысканиях единственным реальным историческим свидетельством затопления дома было то, что он оторвался во время шторма, а отец прибыл в Америку один, где быстро спился до смерти. Я попытался представить, каким он был человеком... Он финансово разорил свою семью только ради того, чтобы перевезти дом с одного конца света на другой. А то фото? Я счел его упрямым. Может, даже злобным и мстительным. На этой фотографии он стоял и улыбался, в то время как его собственные жена и дочери хмурились в углу. Я не думаю, что он их не замечал. Как ни странно, его выражение лица казалось таким, будто на фото он хвастался не только домом.
Он почти гордился страданиями своей семьи.
Неужели его жена отцепила баржу от буксира где-то на середине пути, лишь бы не провести с ним остаток жизни? В этом был какой-то извращенный смысл, но это была лишь часть картины.
Она пыталась их накормить. Но они умерли от голода первыми.
Я как раз нашел следующую лестницу, и эти слова бешено носились у меня в голове, когда дверь в коридоре внезапно распахнулась прямо передо мной. Движение было резким и одновременно каким-то обдуманным, словно человек по ту сторону точно знал, что я иду.
Это был Карл, бледный как полотно; с его руки все еще кап-кап-капала кровь на пыльный пол. Он смотрел сквозь меня, поднося руку к лицу и медленно вгрызаясь в мясо собственной ладони. Затем, с полным ртом собственной плоти, его глаза, казалось, наконец-то сфокусировались на мне.
— Она была так голодна. Так голодна... Сначала шторм утих, и баржа не затонула, а затем еда закончилась, и помощь не пришла. Она еще в самом начале сказала им, что делать, когда она умрет. Любая мать пошла бы на такую жертву. Но жестокие шутки Бога на этом не закончились. Это они ослабли первыми, а не она. Это они умирали медленно и мучительно, пока она не осталась в этом доме совсем одна.
Глаза Карла слезились, когда он проглотил свою плоть и откусил еще кусок от предплечья. Я не мог не поморщиться при виде следа от укуса, похожего на выемку от формочки для печенья, и того, как кровь запульсировала в такт биению его сердца.
— Она старалась этого не делать, Майкл. Но голод причиняет боль, и в конце концов... У нее не было выбора.
Без всякого предупреждения он бросился на меня и впился зубами мне в шею.
Мы поскользнулись, его зубы прошлись по шее, сорвав кожу, и соскользнули вниз по ключице. Мне удалось отшатнуться, вырвавшись из хватки Карла, и устоять на ногах, но он по инерции полетел вниз и упал на четвереньки. Я дотронулся до шеи: хотя кровотечение было сильным, рана оказалась неглубокой. Мне повезло, что он не смог как следует вцепиться, иначе вырвал бы кусок прямо из горла.
Голова Карла резко повернулась в мою сторону с того места, где он сидел на корточках, и в его налитых кровью глазах горел хищный голод. В одно мгновение я увидел себя в будущем, лежащим там и поедаемым заживо, и этот ужас заставил меня броситься наутек как раз в тот момент, когда он прыгнул вперед и схватил меня за лодыжку. Я лягнул ногой назад, и моя пятка попала ему в подбородок. Раздался громкий хруст, но Карл, казалось, даже не заметил потери трех зубов и вывихнутой челюсти. Напротив, его хватка стала только крепче, и он прошипел искаженную, но до боли знакомую фразу:
— У нее не было выбора!
Я ударил его снова. И снова. Я бил его раз за разом, пока он наконец не ослабил хватку, и я не смог взбежать вверх по лестнице.
Карл не последовал за мной, когда я выбрался в огромное и открытое чердачное помещение. Он остался внизу, чередуя голодное рычание с тошнотворным звуком влажного чавканья. Я мог бы задуматься о том, что именно он там ел, но мое внимание привлекли единственные две вещи в этом пустом месте. Первой была кованая винтовая лестница, ведущая в башню наверху. Она свободно стояла в центре пыльного деревянного пола, а ее металлические ступени ярко освещались странным, потусторонним светом.
Недалеко от нижней ступеньки сидела Элис. Она сидела ко мне спиной, но пол вокруг нее был залит лужами крови. Подойдя ближе, я нерешительно окликнул ее по имени, но она не откликнулась. С каждым шагом ужас нарастал — когда я с содроганием понял, что она тоже жует, засовывая в рот пригоршни какой-то странной влажной субстанции и тихонько всхлипывая.
Обойдя ее, я увидел, что у нее вспорот живот, и она запихивает в рот собственные внутренности. Ее заплаканные глаза заметили меня и обратились ко мне с отчаянием и безысходностью.
— Больно, — сказала она, ее слова приглушались полным ртом. — Господи, как же больно. Но... я не могу остановиться.
Она протянула ко мне руку, и что-то красное и мокрое выскользнуло из ее ладони, шлепнувшись на пыльный пол.
— Ты тоже голоден? Ты это чувствуешь?
Я бы ответил, но знал, что стоит мне открыть рот, и меня стошнит. Вместо этого я покачал головой и сделал шаг назад.
— Нет, — печально пробормотала она. — Нет... с чего бы? Она сказала мне об этом яснее ясного, когда пришла ко мне.
Элис опустила взгляд на свой разорванный живот и снова всхлипнула.
— Этот голод только для родителей.
Меня пронзила страшная догадка, когда я смотрел на ее открытый живот и проследил за следом из брызг крови, ведущим от ее сгорбленной фигуры к близлежащей лестнице. Невысказанное напряжение между парой вдруг обрело смысл — очевидно, все это путешествие Элис боролась с незапланированной беременностью.
Я отошел, но Элис даже не попыталась на меня напасть. Вместо этого она продолжила свою жуткую трапезу, а меня охватил непреодолимый позыв. Я пошел по этой тонкой струйке крови; мое сердце бешено колотилось, пока я поднимался на башню, оставляя позади трагические звуки финальной участи Элис.
На самом верху я обнаружил небольшую комнату, ярко освещенную мощным, но невозможным светом. Золотое сияние исходило из каждого окна без видимого источника, окрашивая обитателей комнаты в ослепительные цвета — как витражи, поймавшие солнце.
Безмолвная картина. Одинокое кресло с иссохшим трупом давно умершей женщины, мумифицированным соленым морским воздухом. А вокруг ее ног, прижавшись к подолу юбки, лежала дюжина маленьких детей в разной степени разложения. Некоторые крепко сжимали ткань, другие касались ее ног. Я в ужасе смотрел на них и задавался вопросом: может быть, среди этого собрания скорчилось тело ребенка, который когда-то прятался в недрах яхты «Sun Kist», которую я исследовал много лет назад? Вырванный и принесенный в это место после того, как его родители сошли с ума от страшного проклятия этого дома.
Медленно глаза каждого ребенка повернулись и посмотрели на меня, их тонкая как бумага кожа сморщилась, словно старая оберточная бумага. Я оказался лицом к лицу с морем немигающих глаз и застывших ухмылок, обнажавших опускающиеся десны и коричневые обломанные зубы. Земля ушла из-под ног. В животе похолодело, и вся кровь отхлынула от головы к ногам, превратив затылок и шею в лед. На мгновение время словно остановилось, и я осознавал лишь далекие всхлипывания Элис и нежный плеск почти идеально спокойной морской воды. Я чувствовал себя незваным гостем, ворвавшимся на похороны кого-то незнакомого, на которого толпа скорбящих оборачивается в тихом, но ошеломленном возмущении. И я ждал, пригвожденный к месту от ужаса, пока хоть что-нибудь не нарушит эту бесконечную тишину, пока, наконец, это не произошло.
Тело старухи пошевелилось, чтобы посмотреть на меня.
Она улыбнулась, и я потерял сознание.
Кто-то отнес меня на яхту и пустил по течению. Это были не Карл и не Элис, потому что я помню, как видел их обоих лежащими там же, где я их оставил. Полагаю, это были обрывки воспоминаний, мельком увиденные во время моего спуска. Что касается того, кто именно меня нес? Я не знаю. Не думаю, что хочу знать. Странным образом это было похоже на то, как в детстве засыпаешь где-то, а просыпаешься в своей собственной постели, куда тебя отнесли родители. Ужасно в этом признаваться, учитывая то, что я видел. Но именно так это ощущалось.
Тепло.
Я провел еще несколько недель, дрейфуя по этому спокойному морю, прежде чем ветер наконец вернулся, и я снова оказался в знакомых неспокойных водах Атлантики. Вскоре заработала рация, и я смог позвать на помощь.
К сожалению, мне нечего было сказать такого, что прозвучало бы вменяемо. Поскольку Карл и Элис пропали без вести, я предпочел очистить яхту от любых следов борьбы и просто сказал, что однажды ночью лег спать, а проснувшись, обнаружил их отсутствие — вероятно, они упали за борт. Из-за штиля и сломанной рации я не смог подать сигнал бедствия, поэтому они оба потерялись и, скорее всего, утонули. По странному совпадению, мой GPS-маячок вышел из строя на добрых 72 часа, и когда они проверяли мое местоположение, он пинговал меня по всему земному шару: я всплывал то в Сахаре на пятнадцать минут, то в Тихом океане еще на пятнадцать и так далее. Это подкрепило мою историю о проблемах с рацией, и хотя с меня не сняли всех подозрений, в моей истории было достаточно «воды», чтобы избежать реальных обвинений.
Не то чтобы в будущем кто-то доверил мне обучать новичков. С другой стороны, я бы и сам не хотел к этому возвращаться. По правде говоря, с тех пор как я вернулся, я не могу даже подойти к морю. Не говоря уже о том, чтобы ступить на борт яхты. Каждый раз, когда я об этом думаю, я вспоминаю то, что видел прижатым к груди старой, давно мертвой женщины.
Это было маленькое, наполовину сформировавшееся создание, которое она держала в таких нежных объятиях. Нерожденный ребенок Элис был не больше котенка, и его свежая, окровавленная кожа блестела в ослепительных разноцветных огнях этой призрачной башни.
Я так отчетливо помню, как он выглядел...
Точно так же, как я помню его первый вдох, то, как открылись его глаза, и тот невозможный вопль, который за этим последовал.
Понравилась история? Подписывайтесь, чтобы не пропустить новые:
💎 Boosty (Ранний доступ и эксклюзивы)
Также истории есть здесь:
• 🎬 VK Видео
• 🎞 Rutube
Автор оригинала: u/ChristianWallis