20 июня 451 г.
«Битва народов», где объединенные силы римлян и вестготов остановили Аттилу – «Бич Божий». Решался вопрос: выживет ли христианская цивилизация или будет стерта гуннами.
Небо над Каталаунскими полями цвета сырого овечьего вымени. С него сеет не то дождь, не то мелкая костная пыль. Грязь здесь густая, как деготь, и пахнет одинаково: переваренным просом, конским потом и прокисшей кровью императорских эдиктов.
Аэций, в помятой кирасе, из-под которой торчит грязный край фракийской туники, сплевывает тягучую желчь в лужу. В луже плавает обрывок пергамента и чье-то ухо. Флавий чешет подбородок, заросший седой щетиной, и смотрит, как мимо везут на телеге римского софиста. Софист без обеих ног, но в лавровом венке, громко икает и пытается цитировать Платона, пока колесо телеги с хлюпаньем погружается в чрево павшей кобылы.
– Господин магистр, – шепчет адъютант с бельмом на глазу, обдавая Аэция луковым перегаром. – Вестготы Теодориха опять жрут сырую конину прямо в седлах. Говорят, это причащение.
Аэций не отвечает. Он смотрит на горизонт, где из мглы проступают гунны. Это не армия, это копошащаяся серая масса, облепленная мухами даже в этот холодный час. Над ними – стяг Аттилы, похожий на засаленную тряпку, которой вытирали котлы. Сам «Бич Божий» сидит на низкорослой лошади, чешет кривым когтем шрам на щеке и меланхолично жует кусок вяленого мяса, в котором еще застряли чьи-то зубы.
Христианская цивилизация кашляет кровью в придорожной канаве. Епископ в позолоченной, но испачканной испражнениями ризе, бегает между рядами легионеров и тычет им в лица обломком берцовой кости святого, обещая спасение. Воины, чьи доспехи стянуты ржавой проволокой, смотрят мимо него – туда, где гунны начинают свой низкий, утробный вой, похожий на звук разрываемой кожи.
Схватка начинается без команды, просто грязь вдруг приходит в движение. Теодорих, старый и грузный, валится с коня, и его тут же затаптывают свои же – не из злобы, а просто потому, что в этом месиве из локтей, копыт и обломков плюмбат невозможно не наступить на короля. Смерть здесь лишена пафоса: она выглядит как чавкающий звук, когда короткий меч входит в мягкий живот, обернутый в грязную шерсть.
– Выживем? – хрипит адъютант, вытирая лицо от чужих брызг.
– Зачем? – иронично шепчет Аэций, поправляя сползающий шлем, внутри которого запуталась жирная мокрица.
Вокруг стоит не крик битвы, а общий стон и лязг металла о кость. Кто-то молится, кто-то рыгает, кто-то пытается вытащить свои кишки из-под копыт гуннского пони. В этом абсурдном киселе из плоти и догматов решается судьба мира, но мир, кажется, слишком занят тем, чтобы просто не захлебнуться в жирном черноземе Галлии.
Когда наступают сумерки, Аттила отходит. Не потому, что побежден, а потому, что ему стало скучно в этой бесконечной хляби. Он уходит, оставляя после себя горы мяса, которые еще вчера назывались народами. Аэций стоит посреди поля, по колено в теплой жиже, и смотрит на закат, которого не видно за тучами. Христианство спасено, но пахнет оно теперь так же, как и гуннская степь.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!