Глава 17.
Борис возвращался домой с ощущением полного вакуума в голове. Мысли рассыпались, как сухие листья под ветром, не цепляясь ни за одну связную цепочку. Он даже не заметил, как пазик остановился на поселковой остановке, очнулся лишь тогда, когда в салоне стало непривычно тихо. Последний пассажир уже вышел, а водитель, стоя в проходе, громогласно выкрикнул, обернувшись к одинокому пассажиру у окна:
— Конечная, выходи!
Голос ударил по нервам, как хлыст. Борис встрепенулся, будто его выдернули из глубокого омута. Поднялся, чувствуя, как затекшие мышцы протестуют при каждом движении. Дверь автобуса закрылась за ним с протяжным скрипом, и в лицо ударил поток воздуха — смесь пыли, запаха разогретого асфальта и далёкого дыма с пристани. Он ступил на землю. Подошвы ботинок утонули в мелкой пыли, оставшейся после недавнего проезда грузовика. Дорога, узкая, изрытая колеями грунтовка, тянулась перед ним, извиваясь между покосившимися заборами и зарослями бурьяна. Вдали виднелись крыши домов, серые и бурые, будто выцветшие от времени.
Борис двинулся вперёд. Шаги отдавались глухим стуком в ушах, каждый шаг будто пробивал невидимую вязкую массу, сковывавшую его изнутри. Он шёл, не глядя по сторонам, но периферийное зрение цеплялось за детали: потрескавшаяся краска на столбах, ржавые ведра у калиток, обрывки газет, прилипших к забору. Воздух был густым, насыщенным запахами лета — сухой травы, разогретой земли, отдалённого аромата копчёной рыбы. Где-то сбоку, со стороны покосившегося сарая, где сушились рыбацкие сети, раздался окрик:
— Борис, погоди!
Он замер, медленно обернулся. У сарая, опираясь на клюку, стоял дед Марат. Его фигура казалась частью пейзажа, такая же обветренная, потрёпанная временем, но стойкая, будто старый дуб, переживший десятки бурь.
— Чего тебе? — глухо отозвался Борис, не скрывая раздражения. Голос звучал хрипло, будто он давно не разговаривал.
— Посудачить надо с глазу на глаз, — ответил дед, и в его голосе не было ни просьбы, ни приказа — только твёрдая уверенность, что разговор состоится.
Борис лишь пожал плечами. Надо, так надо. Он свернул с дороги, направляясь к Марату. Трава под ногами шуршала, как старая бумага, пыль поднималась мелкими облачками, оседая на брюках. Подойдя, Борис протянул руку. Ладонь деда была сухой, шершавой, с глубокими морщинами. Они обменялись коротким рукопожатием, не дружеским, а деловым, как два человека, знающие цену словам.
Не говоря ни слова, Марат развернулся и двинулся в сторону своего дома. Борис последовал за ним. Дорога сузилась, превращаясь в тропинку, окаймлённую кустами дикой смородины. Листья шелестели на ветру, создавая странный ритм, будто кто‑то тихо барабанил пальцами по незримой поверхности. Дом Марата стоял на отшибе. Старый, но крепкий, с покатой крышей. Возле крыльца лежали аккуратно сложенные дрова, а на верёвке сушилось выцветшее полотенце. Воздух здесь был другим. Гуще, насыщеннее, пропитанный запахом древесины и травяного отвара. Поднялись на крыльцо. Марат открыл дверь, пропуская Бориса вперёд. Внутри пахло стариной. Не затхлостью, а чем‑то глубоким, почти осязаемым: сушёные травы на балках, старый стол, отполированный годами прикосновений, печь...
Дед указал на стул у стола. Борис сел, чувствуя, как стул под ним скрипнул. Марат опустился напротив, скрестив руки на груди. Его глаза, тёмные почти чёрные, смотрели пристально, будто пытались проникнуть в самую суть.
Дед начал без предисловий, сухо, по‑деловому, будто зачитывал протокол. Его голос, низкий и шершавый, как старая наждачная бумага, врезался в сознание Бориса, но не цеплялся за мысли.
— Я тут полуночничал. Много информации перебрал. И домыслы, слухи, и карты… В общем, есть некоторая тенденция.
Борис слушал и не слышал. Слова деда проплывали мимо, как облака на ветру. Какая тенденция? Какие домыслы? О чём он вообще говорит? В голове билась только одна мысль: Настя. Как с ней поговорить? Как пробить эту стену, которую она возвела вокруг себя? Не жёстко, иначе замкнётся ещё сильнее. Не мягко, она этого не потерпит. Нужно найти точку равновесия, ту грань, где слова не ранят, но достигают цели.
Марина ясно дала понять: Настя не примет жалости. Значит, сначала — переварить. Пропустить через себя, как сквозь сито, отсеять панику, оставить только твёрдость. Потом уже решить, где говорить. В её квартире? Нет. Раз уж ей нужно спрятаться там, пусть прячется. Но разговор состоится. Обязательно.
— Так вот… Если проследить лунные фазы, приливы и отливы, то по моим расчётам портал должен появиться через две недели вот здесь, — голос Марата ворвался в сознание Бориса слишком резко, как удар колокола в тишине.
Дед встал, достал карту, потрёпанную, с загнутыми углами, пахнущую пылью и временем. Разложил её на столе, провёл пальцем по извилистым линиям, потом ткнул в точку. Твёрдо, уверенно, будто вбивал гвоздь.
Только сейчас до Бориса дошёл смысл его слов. Ильма! Он и забыл. Забыл, что она ждёт его сейчас в его доме. Забыл, что её глаза, тёмные и глубокие, как омуты, ищут в нём опору, которой он и сам сейчас не знает. В груди что‑то сжалось, но не от страха, а от резкой, колючей вины. Он не имел права забывать. Не тогда, когда она осталась одна с вопросами, на которые он не дал ответов.
— Так что, пошли за твоей сиреной прямо сейчас. Мне нужно уточнить некоторые моменты. Задать ей несколько вопросов, — Марат говорил спокойно, но в его голосе звучала сталь. Не грубая, а закалённая годами.
Борис выдохнул. Короткий, резкий выдох — как сброс лишнего груза. Кивнул.
— Да. Пошли.
Он направился к выходу. Движения были несколько замедленными, но чёткими. Дверь скрипнула, выпуская его в полумрак прихожей. Воздух здесь был густым, пропитанным запахом старого дерева и воска. Марат поспешил следом, подхватив свою палку. Она глухо стукнулась о пол, отбивая ритм их шагов. На улице пахло дождём. Не свежим ливнем, а той влажной духотой, что предшествует грозе. Небо затянуло серой пеленой, и свет казался приглушённым, как через матовое стекло. Трава шелестела под ветром, а где‑то вдали лаяла собака — одинокий, надрывный звук. Борис шёл, не глядя по сторонам. Мысли крутились, как шестерёнки в сломанном механизме: Ильма, Настя, портал, лунные фазы… Всё это сплеталось в узел, который нужно было развязать. Но как? Он не знал. Только чувствовал, как внутри нарастает напряжение. Не паника, а холодная, сосредоточенная готовность. Они свернули на тропу, ведущую к дому Бориса. Кусты цеплялись за брюки, листья шуршали, будто перешёптывались. Марат шёл молча, но его присутствие ощущалось как давление воздуха перед бурей.
— Ты уверен, что это нужно делать сейчас? — наконец спросил Борис, не оборачиваясь.
— Уверен, — отрезал Марат. — Время — это песок. Не заметишь, как сквозь пальцы проскользнёт.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. Борис сжал кулаки. Он знал: дед прав. Но от этого не становилось легче. Дом показался за поворотом. Большой, с тёмными окнами, похожими на пустые глазницы. Дверь была приоткрыта, едва заметно, но этого хватило, чтобы в груди снова нехорошо похолодело.
Входная дверь в дом была приоткрыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы сквозь щель пробивался тусклый свет из коридора. Марат, топтавшийся за спиной Бориса, хмыкнул, переминаясь с ноги на ногу:
— Опять убёгла, что ли?
Борис рванул дверь на себя. Та скрипнула, будто протестовала, и распахнулась с резким хлопком. Он замер на пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Марат едва не ткнулся лбом в его спину, успел лишь выставить руку, ухватившись за косяк.
То, что открылось перед ними, ударило, как ледяной шквал.
Ильма лежала посреди коридора. Абсолютно голая. Её тело казалось выточенным из мрамора, бледное, почти прозрачное, с синеватыми прожилками вен. Рядом, у кухонной двери, валялись его спортивные штаны и рубашка, будто брошенные в спешке, в панике. Заглушки для ушей откатились вглубь коридора, блеснув пластиковыми боками в тусклом свете.
— Ух ты, ёлки… — вырвалось у Марата.
Борис почувствовал всплеск холодной, острой ярости, которая растекалась по венам, вытесняя всё остальное. Он едва удержался от того, чтобы развернуться и вытолкать деда за дверь. Только усилием воли подавил этот импульс. Шагнул вперёд. Пол под ногами скрипнул, будто насмехаясь: «Смотри! Это твоя вина!». Он присел рядом с Ильмой. Её кожа была холодной, как лёд, а дыхание едва уловимым, прерывистым. На лице огромный синяк, тёмный, с багровыми подтёками. На груди и бёдрах — сине‑фиолетовые отпечатки пальцев, чёткие, будто выжженные. Всё стало ясно без слов.
— Кто? — процедил Борис сквозь зубы. — Кто это с тобой сделал?
Ильма едва моргнула. Её губы дрогнули, но звук, вырвавшийся из горла, был больше похож на булькающий хрип. Борис почувствовал, как ярость внутри него вспыхнула ярче, но он подавил её, заставил себя сосредоточиться. В два шага подскочил к заглушкам, схватил их. Вставил заглушки в уши девушки, аккуратно, стараясь не причинить ещё большей боли. Потом поднял её на руки. Легко, будто она была невесомой.
Направляясь в ванную, он ощущал, как её тело обмякло у него на руках, как её холодные пальцы слабо сжали его рукав. Дверь ванной открылась с протяжным скрипом. Он шагнул внутрь, не снимая обуви, не снимая одежды. Включил душ. Вода хлынула потоком, горячая, резкая. Она ударила по ним обоим, пропитывая одежду, превращая её в липкую, тяжёлую массу. Но Борис не замечал этого. Он стоял под струями, держа Ильму на руках, чувствуя, как вода стекает по его лицу, по шее, по рукам. Он гладил её по волосам, мокрым, прилипшим к лицу. Проводил пальцами по плечам, стараясь согреть, вернуть к жизни. Он не говорил ни слова, но внутри него билась одна мысль, повторяющаяся, как мантра: «Только бы пришла в себя. Только бы…»
Вода шумела, заполняя пространство, заглушая все остальные звуки. Капли разбивались о кафель, растекались по полу, образовывая лужицы. Свет из коридора падал косо, рисуя на стене причудливые тени, то ли ветви деревьев, то ли трещины в реальности. Борис смотрел на неё. Её глаза были закрыты, но ресницы дрожали, будто она пыталась проснуться. Он наклонился ближе, прижался щекой к её лбу — холодный, слишком холодный.
«Ильма, — прошептал он мысленно. — Ильма, слышишь меня?»
Она не ответила. Но её пальцы снова сжали его рукав чуть сильнее, нежели прежде. Это было едва заметно, но он почувствовал. И в этот момент понял: она здесь. Она жива.
Вода продолжала литься, смывая следы произошедшего, но не смывая того, что осталось внутри — холодной ярости, жгучей боли и отчаянного желания убить ту сволочь, которая сотворила с ней подобное. Борис крепче прижал её к себе. Его одежда прилипла к телу, обувь хлюпала от воды, но он не обращал внимания. Всё, что имело значение, было у него на руках — хрупкое, с едва заметным дыханием, но живое.
Когда дыхание Ильмы наконец выровнялось, не сразу, а медленно, с прерывистыми всхлипами и судорожными вздохами, Борис поднялся. Мокрые ботинки хлюпали по паркету, оставляя тёмные следы, будто он протаптывал тропу в собственном доме. Он отнёс Ильму в гостиную, уложил на диван. Движения были какими-то замедленными, но точными, как у человека, который боится разбить хрупкую вещь.
Марат стоял в дверях, словно прирос к полу. Его лицо выражало смесь растерянности и тревоги, что на секунду заставило Бориса остановиться. Он бросил на деда короткий взгляд, потом натянул на Ильму плед. Ткань легла неровно, но это было неважно. Главное — скрыть, спрятать, защитить. После развернулся, прошёл обратно в ванную. Стянул с себя мокрую одежду, которая нещадно прилипала к телу, как вторая кожа, холодная и липкая. Бросил её в угол, не глядя. В одних трусах выбежал на кухню. Холодильник распахнулся с резким щелчком. Рука схватила бутылку минералки. Крышка сорвалась с шипением, звук рванулся в тишину, как крик.
Вернулся в гостиную. Сел на край дивана, осторожно, будто боялся потревожить что‑то уже и без того поломанное внутри неё. Поднёс бутылку к губам Ильмы. Вода сначала просто стекала по подбородку, падая на плед тёмными каплями. Но через пару минут она начала пить самостоятельно. Жадно, судорожно, морщась от боли при каждом глотке. Когда её глаза стали осмысленными, ещё не полностью, но достаточно, чтобы Борис смог уловить проблеск сознания, он заговорил. Мысленный посыл звучал глухо:
«Кто был здесь? Кто это с тобой сделал?»
Её ладонь легла ему на грудь. Лёгкое прикосновение, но оно обожгло, как раскалённый металл. И тогда он увидел. Не слова — мыслеобразы. Яркие, детализированные, до тошноты реальные. Капли пота на лбу Олега, его тяжёлое дыхание, запах табака и пота, его руки, сжимающие её запястья. Борис стал немым свидетелем этой сцены. Он видел всё: как она пыталась вырваться, как её тело сопротивлялось, как она задыхалась под тяжестью его массивной туши.
Мыслеобраз иссяк.
Мир вокруг Бориса взорвался.
Он подскочил с дивана так, что тот не то что скрипнул, будто взвыл от боли. Распахнул шкаф, выбросил одежду на пол. Рубашки, джинсы, свитера — всё летело в разные стороны. Нашёл брюки, носки, свитер. Натягивал их на влажное тело, не замечая холода, не чувствуя ткани. Движения были резкими, рваными. Марат что‑то говорил, Борис не слышал. Слова растворялись в гуле ярости, заполнившей всё его существо, как ядовитый дым. Он видел только одно: лицо Олега, его ухмылку, его руки на теле Ильмы. Уже в дверях Борис остановился. Развернулся к Марату. Его голос звучал как сталь, холодная и острая:
— Головой за неё отвечаешь.
Дверь захлопнулась с грохотом, от которого содрогнулись стены.
Борис вышел на улицу. Воздух казался сейчас холодным, колючим. И единственное, что имело значение, это шаги. Каждый шаг приближал его к цели. К Олегу.
В голове билась одна мысль: «Прибью, падаль...».
—————————
Олег слонялся по пристани, засунув руки в карманы и глядя под ноги. Под ботинками хрустели мелкие ракушки, обломки древесины, песок, перемешанный с рыбной чешуёй. Воздух пах солью, гнилью и машинным маслом, привычный коктейль портовой жизни. Но сегодня запахи били в нос резче, будто мир решил напомнить о себе в самые неподходящие моменты. Мысли метались, как чайки над морем. Крикливые, хаотичные, цепляющиеся за обрывки фактов, но не складывающиеся в цельную картину. Борис. Его участок. Неимоверное количество рыбы, которое тот вытаскивал день через день... Адский сумбур из диктофона... Не звук даже, а какой‑то скрежет, будто кто‑то тёр металлом по стеклу. И эта немая девчонка — Ильма. Её бледное лицо, придурковатый взгляд, молчание. А ещё то, что произошло несколько часов назад. Олег вспомнил её сопротивление, её глаза, полные ненависти, и на секунду ощутил прилив злорадства. Но тут же оно растворилось в раздражении: всё это было как-то связано, он чувствовал, но никак не мог ухватить суть.
Он остановился, прищурившись. Вдалеке, у складов, маячила знакомая фигура. Пётр. Парень снова торчал здесь, видимо, подрабатывал грузчиком. Судя по позе, прокорячился всю ночь: плечи опущены, спина слегка сгорблена. Олег двинулся к нему.
— Здорово, — бросил он, подходя ближе.
Пётр поднял голову, моргнул, будто не сразу узнал собеседника. Потом кивнул, протянул руку. Рукопожатие вышло вялым, усталость выжала из парня последние силы.
— Как жизнь? — Олег говорил небрежно, но взгляд цепко скользил по лицу Петра, отмечая каждую деталь: покрасневшие глаза, дрожащие пальцы, едва заметную испарину на лбу.
— Норм, — пробурчал Пётр, потирая шею. — Тяжёлая ночка.
Олег кивнул, будто сочувствуя. Потом, словно вспомнив что‑то, предложил:
— Пойдём в кабак, пива пропустим. Разгрузишься немного.
Пётр колебался. Видно было, как внутри него борются усталость и желание хоть ненадолго отключиться. Наконец он махнул рукой:
— Ладно. Почему бы и нет.
Они двинулись по узким улочкам посёлка. Под ногами хрустел гравий, где‑то за заборами лаяли собаки, вдалеке слышался гул моторов — рыбацкие лодки возвращались с утреннего лова. Кабак встретил их полумраком, запахом табака и пережаренного лука. Они сели за дальний стол, заказали пиво. Олег наблюдал за Петром. Тот пил жадно, запрокидывая голову, капли стекали по подбородку. Глаза постепенно теряли фокусировку, плечи расслабились. Олег сделал пару глотков, но его кружка оставалась почти полной.
— Слушай, — начал он, понизив голос, — у меня прям беда. Улов ноль. Денег и того меньше. Что делать, не знаю.
Пётр хмыкнул, провёл ладонью по лицу.
— У всех сейчас туго.
— Да, но у Бориса — нет, — Олег бросил фразу как наживку. — Я же видел, сколько вы тащите? Как так-то?
Пётр замер. В его взгляде мелькнула настороженность. Он огляделся, будто проверяя, не слушает ли кто. Потом наклонился ближе, понизил голос:
— Есть у него штука… «Раковина». Приманивает рыбу.
Олег приподнял бровь, изображая скепсис:
— Да брось. Сказки.
Это задело Петра. Он выпрямился, ударил кулаком по столу, кружка подпрыгнула, пиво плеснуло на столешницу.
— Не сказки! Я был там! А она… она не человек. Ильма. Она сирена. Почти русалка. Это её прибор.
Слова лились из него, как вода из прорванной трубы. Пётр не замечал, что Олег почти не пьёт, что его взгляд стал холодным, цепким, как у хищника, учуявшего добычу.
— Послезавтра, — продолжал Пётр, икая и заплетаясь языком, — подходи на своём боте к границе нашего участка. Будем ловить «раковиной». И на твою душу рыбы хватит.
Спустя пару минут он уронил голову на скрещённые руки, засопел. Олег медленно поднялся, бросил на стол несколько купюр, пробормотал:
— Щенок. Не умеешь пить — не пей.
Вышел на улицу. Солнце уже стояло в зените, окрашивая воду ослепительными бликами. Олег остановился у перил пристани, глядя на волны. В голове крутились слова Петра, складываясь в чёткий план.
«Сирена», — повторил он мысленно. — «Значит, не человек».
Улыбка тронула его губы, холодная, без тени веселья.
Стоя у штурвала «Северянки», Борис вглядывался в линию горизонта, где небо сливалось с морем в неразличимой дымке. Ветер хлестал по лицу, солёный и резкий, но он не чувствовал ни холода, ни влаги, только гул в голове, тяжёлый, как набат. Мысли крутились, цеплялись за утро, за то, что едва не случилось. Ярость!.. Густая, чёрная, всё ещё пульсировала в венах, будто ядовитая река, готовая вырваться наружу.
Если бы не Василий… Он появился внезапно, как тень, выросшая из‑под земли. В тот момент Борис уже сжимал глотку этому ублюдку, видел перед собой его лицо, искажённое страхом, уже чувствовал, как пальцы впиваются в его горло. Василий рванул его назад, оттащил, как упрямого пса, и только тогда Борис осознал: ещё пара секунд — и он бы сломал тому шею. Легко. Без раздумий...
...Воспоминания просачивались в сознание, как чернила в воду — мутные, вязкие, неотвратимые.
Дом Олега. Борис стучал в окно так, что рамы дрожали, будто готовы были рассыпаться в труху. Стекло вибрировало под ударами, отдаваясь в костяшках, в предплечьях, в самом нутре. За стеклом — движение. Кто‑то ходил внутри, медленно, размеренно, как будто насмехаясь. Он знал: это, скорее всего, Юлька. «Жена» Олега. Она видела его, наверняка стояла за занавеской, но не открывала. Не хотела. Или боялась. Он не стал ломиться дальше. Не хотел пугать женщину. Не сейчас.
Посёлок встретил его тишиной. Той особенной, обманчивой тишиной, которая бывает перед бурей. Песок хрустел под ботинками, ветер свистел в ушах, а где‑то вдали, у пристани, маячила знакомая фигура.
Олег.
Стоял у старых моторных лодок, засунув руки в карманы, смотрел на воду. Будто ничего не случилось. Будто он не трогал Ильму. Будто не оставил на её теле следы, которые он только что видел своими глазами. Борис подошёл сзади. Олег даже не обернулся. Не услышал, не почувствовал. Или не захотел.
— Ты.
Голос Бориса прозвучал низко, почти беззвучно. Олег медленно обернулся. В его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только лёгкая усмешка. Это стало последней каплей. Борис рванулся вперёд. Первый удар пришёлся в челюсть — резко, точно, как удар молота. Олег отшатнулся, но устоял. Его кулак взлетел в ответ, врезался в скулу Бориса, но тот даже не моргнул. Ярость заглушила боль. Они сцепились.
Ноги скользили по песку, перемешанному с ракушками. Кулаки летали в воздухе — тяжёлые, беспощадные. Борис бил методично, как заводная машина: в корпус, в лицо, снова в корпус. Олег сопротивлялся — он был крепким, жилистым, его мышцы работали как пружины. Он блокировал удары, отвечал, но Борис будто не чувствовал ни его силы, ни его сопротивления.
Только ярость.
Только месть.
Один из ударов Олега попал в висок, и мир на секунду потемнел, но Борис удержался на ногах. Схватил Олега за воротник, рванул на себя, впечатал его в борт лодки. Дерево затрещало. Олег захрипел, попытался вырваться, но Борис уже вцепился в его горло мёртвой хваткой. Пальцы сжимались, как тиски, выдавливая воздух, жизнь.
Олег хрипел. Лицо налилось кровью, глаза расширились. Теперь в них был страх. Настоящий. Борис видел это. Но не останавливался. Ещё секунда — и всё.
И тут — рывок.
Кто‑то рванул его назад с такой силой, что он едва устоял на ногах. Разжал пальцы. Олег рухнул на песок, хрипя, хватая ртом воздух.
Борис обернулся. Василий. Его лицо было словно каменное, глаза холодные, как сталь. Он держал Бориса за плечо, крепко, как железными клещами.
— Хватит, — сказал он. Голос звучал тихо, но в нём была такая тяжесть, что Борис замер.
Ярость отступала медленно. Борис тяжело дышал, грудь ходила ходуном, кулаки всё ещё были сжаты. Он смотрел на Олега, лежащего на песке, на его дрожащие пальцы, на кровь, стекающую по подбородку.
Что‑то внутри него щёлкнуло. Не облегчение. Не раскаяние. Просто пустота. Он отвернулся.
Ветер снова ударил в лицо, холодный, отрезвляющий. Где‑то вдали кричала птица. Одинокий, резкий звук, нарушающий тишину. Борис сделал шаг, потом ещё один. Ноги были ватными, но он шёл.
Он не помнил, как шёл обратно. Ноги двигались сами. Шаг, ещё шаг, без мысли, без цели. Василий шёл рядом, плечом к плечу, но Борис не ощущал его присутствия. Мир сузился до дорожки под ногами, до монотонного скрипа гравия, до запаха соли и сырости, въевшегося в одежду. Дверь дома распахнулась с протяжным стоном старых петель. Василий вошёл первым, не разуваясь, не снимая куртки, просто шагнул внутрь, как человек, знающий, что здесь нет времени на церемонии. Борис последовал за ним, будто тень, прибитая к земле тяжестью невысказанных слов. В гостиной царил полумрак. Шторы задёрнуты, но сквозь щели пробивались узкие лучи света, рисуя на полу мудрёные узоры. Ильма полулежала на диване. Её лицо, бледное, почти прозрачное, казалось вырезанным из тонкого фарфора. На табуретке рядом стояла тарелка с виноградом, рядом селёдка и три бутылки минеральной воды. Марат суетился вокруг: то приподнимет её голову, то приложит влажное полотенце ко лбу, то проверит пульс, будто пытался собрать её разбитую обратно.
Василий замер у окна. Его кулаки упёрлись в подоконник так, что тот затрещал. Он смотрел наружу, но видел не двор, не забор, не качающиеся на ветру ветви. Он видел то, что осталось позади. Его голос прозвучал глухо, сквозь зубы, будто слова давались с трудом:
— Надо было добить эту падаль.
Фраза повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Борис не отреагировал. Он опустился в кресло, чувствуя, как кожа обивки липнет к ладоням. Лицо его было спокойным, но внутри — вихрь. Мысли крутились, сталкивались, рассыпались, как осколки стекла.
Василий повернулся к нему. В его глазах не было жалости, только холодная, трезвая ярость.
— Может, в больницу её? — спросил он, но тут же развёл руками, осознав абсурдность вопроса. — Чёрт, что я несу…
— В море её надо! — со знанием дела вставил Марат. — Она сама просила.
Борис уставился на него. Секунду он просто смотрел, будто пытаясь понять, не ослышался ли. Потом поднялся, медленно, как человек, который боится развалиться на части. Подошёл к дивану.
Его пальцы коснулись её щеки.
«Что он говорит? Зачем тебе сейчас в море? Ты едва дышишь», — мысленно спросил он.
«Он прав. Я просила», — отозвался в его голове её голос. Тихий, но чёткий, как звон колокольчика.
Борис закрыл глаза. В голове вспыхнули образы: волны, бьющие в борт «северянки», солёный ветер, рвущий волосы, её глаза, тёмные, глубокие, как омуты, смотрящие на него с непоколебимой решимостью. Он сжал кулаки.
«Ты уверена?» — всё же переспросил он. Ильма не ответила. Но он почувствовал: её воля, её решимость, как электрический ток, пробежали по его коже.
Марат уже собирал вещи, торопливо, но без суеты.
— Возьми одеяло, — бросил он Борису, не оборачиваясь. — И воду. Много воды.
Василий молча подошёл к шкафу, вытащил плед, бросил его Борису. Тот поймал, но руки не слушались, ткань выскользнула, упала на пол. Он наклонился, поднял её, сжал в руках, будто пытаясь удержать что-то важное.
В комнате пахло селёдкой, потом, страхом. Но сквозь это пробивался и другой запах. Запах моря. Он всегда был с ней. Всегда был её аурой.
Борис снова посмотрел на Ильму. Её глаза были закрыты, но он знал: она ждёт. Ждёт, когда он сделает шаг. Когда он поможет.
Он глубоко вдохнул. Воздух наполнил лёгкие, отчего-то холодный, почти ледяной. Потом выдохнул — медленно, ровно.
Он нес её до пристани на руках. Лёгкую, почти невесомую и такую до исступления свою...
Мотор «Северянки» урчал ровно, будто сытый зверь, размеренно толкая мотобот вперёд. Волны бились о борт, рассыпаясь брызгами, а воздух пах солью и йодом. Густой, насыщенный запах, который въедался в кожу. Борис стоял у штурвала, вцепившись в рычаги. Его пальцы побелели от напряжения, но он не замечал этого. Взгляд был прикован к горизонту, где серая полоса воды сливалась с таким же серым небом. Слева, в дымке, проступал силуэт небольшого островка. Каменистый, угловатый, будто обломок древнего исполина, выброшенный морем на поверхность. Василий возился на палубе, привычно, деловито. Он перекладывал сети, проверял крепления, иногда бросал короткие взгляды на Бориса, но не говорил ни слова. В его молчании читалась не отстранённость, а та особая сосредоточенность, с которой люди делают важное дело. В кубрике было полутемно. Марат сидел у стола, перебирал какие‑то снасти, но глаза его то и дело скользили к Ильме. Она лежала на диване, укрытая тонким одеялом. Её лицо было почти прозрачным, но в глазах уже читался тот стальной блеск, что и прежде.
Борис заглушил двигатель. Лодка замедлилась, покачиваясь на волнах, и повисла в тишине, нарушаемой лишь шорохом сетей и плеском воды. Он спустился в кубрик. Пол под ногами слегка подрагивал — остатки инерции движения. Борис подошёл к дивану, опустился на край. Его ладонь коснулась её кожи. Холодная, но живая. «Как ты просила. В кабельтове от берега — остров».
Её ответ пришёл мгновенно, тихий, но чёткий: «Помоги добраться до воды».
Он кивнул. Потом обернулся к Марату.
— Бери Василия и ждите меня в рубке управления.
Дед не стал переспрашивать. Кивнул, поднялся, вышел. Вскоре шаги на палубе затихли.
Борис помог ей избавиться от одежды. Ткань скользнула по коже, обнажив её тело, бледное, почти светящееся в полумраке. Он поднял её на руки. Она была невесомой, будто уже наполовину принадлежала воде. Спустя минуту поднялись на палубу. Ветер тут же ударил в лицо, взъерошил волосы, заставил прищуриться. Борис прошёл к узкой металлической лестнице, ведущей к воде. Вода была ледяной. Он опустил Ильму в волны, придерживая за плечи. Она лишь глубоко вдохнула, будто впитывала этот холод, как немыслимое кому-либо лекарство. Он отпустил её.
Она погрузилась медленно, сначала по пояс, потом по грудь, после чего вода сомкнулась над ней. Пять минут. Десять. Время тянулось, как резина, но он не двинулся с места. Только смотрел.
Она появилась на берегу острова минут пять спустя. Обнажённая, с волосами, прилипшими к плечам.
Только когда силуэт Ильмы чётко обозначился на фоне каменистого берега, она стояла, погружённая в воду по плечи, неподвижная, как изваяние, Борис оторвался от перил и направился в рубку. Внутри царил полумрак, прорезаемый узкими лучами света. Марат и Василий сидели у штурвала, приглушённо переговариваясь. Их голоса звучали непривычно робко, будто они боялись нарушить хрупкую тишину, окутавшую «Северянку». Борис молча кивнул, жест, понятный без слов.
Они вышли на палубу, опустились на ящики у борта. Три фигуры, три тени, застывшие в ожидании. Взгляд каждого был прикован к острову, к одинокой фигуре в воде.
И тогда началось.
Сначала исчез ветер. Не стих — испарился. Будто кто‑то выключил его. Вода за бортом превратилась в зеркало, настолько гладкое, что в нём отражалось небо, словно опрокинутая вселенная. Звуки притупились, будто мир накрыли толстым войлоком. Шум волн, скрип снастей, даже дыхание — всё растворилось в этой странной, почти священной тишине. Но запахи, напротив, обострились. Воздух наполнился озоном, резким, электризующим, и чем‑то ещё. Неизведанным. Волнующим. Он пах тайной, древним знанием, спрятанным в глубинах моря.
Марат замер, впиваясь пальцами в край ящика. На лице старика проступила бледность. Не от страха, а от осознания, что он видит нечто, выходящее за грань привычного. Василий сидел неподвижно, но в его глазах читалось напряжённое внимание, будто он пытался уловить невидимые нити, связывающие этот момент с чем‑то большим.
Борис молчал. Он просто смотрел на Ильму, на её силуэт, сливающийся с водой, и чувствовал, как внутри него что‑то сдвигается. Некое странное, почти забытое ощущение сопричастности к чему‑то грандиозному. Затишье длилось пять минут. Или десять. Время потеряло смысл. Трое мужчин, закалённые, привыкшие к штормам и опасностям, сидели сейчас на ящиках, как мальчишки, заворожённые чудом.
Потом ветер вернулся. Сначала робкий, едва ощутимый, он постепенно набирал силу, взъерошивая волосы. Но вода оставалась зеркальной. Ни единой волны, ни малейшего волнения. Это было противоестественно, но в то же время завораживающе.
Василий медленно поднялся. Его движения были осторожными, будто он боялся нарушить хрупкий баланс. Он подошёл к леерному ограждению, заглянул за борт, потом резко передёрнул плечами, словно сбрасывая невидимую тяжесть. Обернулся. Его взгляд остановился на Борисе. В глазах смесь изумления и тревоги.
— Ты чего? — спросил Борис. Его голос звучал глухо, будто пробивался сквозь вату. Слова тонули в атмосфере, которая всё ещё пульсировала отголосками необъяснимого.
Василий не ответил. Вместо этого он молча спустился в кубрик. Через минуту вернулся, держа в руках зеркало. Протянул его Борису.
Борис взял зеркало. Его отражение дрогнуло в тусклом свете. Он провёл рукой по щеке, потом по виску. Осмотрел лицо внимательно, будто впервые видел самого себя. Следов драки не осталось. Ни шрама на месте рассечённой брови, ни синяков, ни ссадин. Кожа была гладкой, чистой, как после долгого сна. Он медленно поднял глаза на Василия. Тот кивнул, как будто подтверждая то, что Борис уже понял. Изменилось. Не только вокруг. Но и внутри.
Ильма не появлялась ещё около четверти часа. Борис не отрывал взгляда от воды, та переливалась под солнцем, будто рассыпала миллионы осколков зеркала. Наконец он увидел её: тёмный силуэт стремительно нырнул, на миг исчез, а потом вновь возник у борта «Северянки».
Она вынырнула с улыбкой. Яркой, почти вызывающей. В глазах ни тени усталости, только живой блеск. Всё по‑прежнему: кожа светится, движения лёгкие, уверенные. Им, собственно, и так уже было всё ясно. Они и сами были тут все случайно здоровы. Даже дед Марат помолодел лет на пять. Мужчины переглянулись. Напряжение, сковывавшее их, разом отпустило. Ильма жестами показала, что хочет поплавать. Не дожидаясь ответа, скользнула в воду и исчезла в глубине.
Трое мужчин молча направились в кубрик. Помещение встретило их приглушённым светом. Два дивана у стен, между ними низкий столик. В углу тихо потрескивал камелёк, отбрасывая на стены дрожащие тени. Марат, как всегда запасливый, извлёк невесть откуда пакет с бутербродами. Запах варёной колбасы тут же заполнил пространство, насыщенный, домашний, пробуждающий аппетит. Василий достал кружки, Борис разлил горячий кофе. Аромат напитка смешался с запахом хлеба и мяса, создав почти осязаемую атмосферу уюта.
Они уселись. Марат разорвал пакет, разложил бутерброды на газете. Хлеб — мягкий, слегка подрумяненный по краям. Колбаса — розовато-красная, с мелкими вкраплениями жира, источающая тёплый, обволакивающий запах. Борис взял один, откусил, хрустнул корочкой, вкус наполнил рот: солоноватый, слегка копчёный, с лёгкой сладостью хлеба. Кофе был крепким, горьковатым, но с тонким послевкусием. Каждая чашка будто возвращала силы, смывала остатки тревоги. Они ели молча, но в этом молчании не было напряжения, только покой, редкий и драгоценный.
Василий поднял глаза на Бориса. Тот сидел, уставившись в кружку, пальцы сжимали керамику.
— Что опять не так? — спросил Василий, слегка наклонив голову. — С Ильмой твоей нормально всё. Сейчас нагуляется и вернётся.
Борис медленно поднял взгляд. В его глазах была не усталость, а что‑то глубже, темнее. Он сделал глоток кофе, поставил кружку на стол.
— У Насти рак. Последняя стадия, — голос звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть, будто каждое слово давалось с усилием. — Не знаю, что делать. Как жить дальше.
Василий усмехнулся. Звук вырвался неожиданно, резко. Борис тут же выпрямился, желваки заиграли на скулах.
— Ты издеваешься? — процедил он, сжимая кулаки.
— Нет, — Василий поднял ладонь, успокаивая. — Слушай. Ильма же есть. Она твою Настю за раз вылечит.
Слова повисли в воздухе. Борис замер, глядя на него. В голове крутились мысли, одна за другой, хаотичные, как волны в шторм. Ильма… Её сила… Может ли она?
Марат отложил бутерброд, внимательно посмотрел на обоих. В его взгляде — не сомнение, а ожидание. Он знал: сейчас решается что‑то важное.
За бортом плескалась вода. Камелёк тихо потрескивал. Кофе остывал в кружках, но никто не спешил делать новый глоток. Время замедлилось, растянулось, как резина, прежде чем Борис наконец произнёс:
— Как? — голос Бориса дрогнул. В его лице была не просто растерянность, а целая буря: надежда, страх, недоверие, спрессованные в один миг.
— Какам кверху! — рявкнул Марат, хлопнув ладонью по столу. Звук разнёсся по кубрику, как выстрел. — Попроси сирену, пущай подсобит.
Василий молча кивнул. Его взгляд был твёрдым, почти бесстрастным, но в нём читалась уверенность, та, что рождается из убеждённости в собственной правоте.
Борис рассмеялся. Не весело, не облегчённо, это был смех человека, который пытается удержаться на краю пропасти. Он звучал громко, почти истерично, заполняя тесное пространство кубрика. Потом резко оборвал смех, перевёл взгляд с одного на другого.
— Вы себе как это вообще представляете? — его голос дрогнул, но он тут же взял себя в руки. — Что я ей скажу? «Настя, я тут с бабой спал, пока ты помирала. Не-е-е, нормально всё! Пошли, она тебя сейчас вылечит»? — он сжал кружку, в два глотка допил остывший кофе, будто пытался залить внутренний пожар. — А Ильме? Эту вообще непонятно как просить… Она на мою жену как отреагирует? В данный момент она для неё — понятие абстрактное. Но когда увидит её вживую? Да я даже предположить не возьмусь.
Слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинец. В кубрике стало душно. Запах кофе, колбасы и пота смешался в вязкий коктейль, от которого першило в горле. Борис провёл рукой по волосам.
Тишину разорвал скрип двери.
На пороге стояла Ильма. Её волосы были мокрыми, прилипали к плечам и шее, капли воды стекали по коже, оставляя блестящие дорожки. Она улыбалась широко, открыто. И, как всегда, в чём мать родила. Её тело — гладкое, безупречное, и в этой безупречности не было ни капли вызова, только естественность, присущая морю, ветру, солнцу.
Марат и Василий замерли. Их взгляды скользнули по ней — не столько с вожделением, сколько с изумлением, будто они увидели что‑то, выходящее за рамки привычного мира. Марат моргнул, Василий чуть наклонил голову, словно пытался разгадать загадку, стоящую перед ним. Борис чертыхнулся сквозь зубы. Резко поднялся и шагнул к выходу.
Продолжение следует...
Автор: Сен Листт.