Тогда, в конце пятидесятых, по радио только и говорили о горах намолоченного хлеба и тоннах надоенного молока и о том, что мы скоро догоним Америку по мясу. Потом объявили, что уже почти догнали и вот-вот перегоним, и, наконец, твердо заверили, что «нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме».
А у нас, на окраине, именуемой Арским полем, от магазинов тянулись очереди за маслом и крупами, а мяса и в помине не было. Но особая нелепость – в волжском городе не было рыбы. После строительства Куйбышевской плотины благородная рыба в Волге почти исчезла, а ту, что осталась, вылавливали и отправляли в Москву. Конечно, при желании можно было купить стерлядь на рынке, у браконьеров, но это было не всем по карману.
Кстати, Москву у нас недолюбливали. И потому, что в нее везли нашу рыбу, и потому, что только в ней устраивали международные фестивали, всякие гастроли. Столица представлялась неким чудовищем, пожирающим все материальные и культурные блага, гигантским увеселительным центром, а москвичи бездельниками, на которых пашет вся страна.
Ну, а у нас продукты не залеживались, и их не покупали, а доставали, и кто был попронырливей, тот имел все, а разные скромники довольствовались малым. Короче, никто не умирал с голода и по улицам шастало полно людей с сияющими лицами. А чтобы ускорить «светлое будущее», наши шутники предлагали «отдать деньги американцам, чтобы они построили коммунизм».
Впрочем, те же шутники уверяли, что кое-кто в нашем городе уже его построил – они кивали на особняк горсовета за трамвайным парком. В народе эти апартаменты называли «правительственным домом». Обычно он пустовал; перед железными воротами со скучающей миной вышагивал страж – «топтун», а за изгородью виднелся садовник, подстригающий розы. Раз в месяц в особняк наведывался кто-нибудь из безобразно богатых «высоких гостей». Перед его визитом особняк заполнялся прислугой, а пока гость отдыхал, ему на «Победе» привозили обеды.
– Новые помещики, – усмехались шутники. – У них спецбольницы, спецбуфеты, спецсанатории. Так нам и надо, за что боролись, на то и напоролись.
У нас на окраине проживали рабочие компрессорного завода, трамвайщики, служащие номерного завода. Мы жили в коммуналках, в тесных комнатах с общей кухней, без газа и горячей воды. Готовили на железной плите, для которой привозили торфяные брикеты. На топливо ежемесячно скидывались по два рубля с семьи. Те, кто имели жилье в центре, в приличных домах, смотрели на нас свысока, называли наши четырехэтажки «термитниками», но, по моим наблюдениям, их съедала зависть. Ведь у нас было то, чем они не могли похвастаться.
У нас были дворы! Дворы с «пятаками», со своим микроклиматом, дворы, которые объединяли людей, независимо от их профессии, положения или национальности. В наших дворах жили татары и русские, украинцы и евреи, но никому и в голову не приходило копаться в национальных особенностях того или иного человека. Ценность каждого определялась умением соображать или что-то делать руками, а еще больше – отзывчивостью и добросердечием. Начальство уважали, если оно было толковым, а над разными горлопанами, призывающими поднатужиться в работе и по каждому поводу кричащими «Ура!», насмехались. Не всегда говорили в лицо то, что думали, но уж под/лецам руки не подавали точно. Не то что сейчас, когда на собраниях все речи расписаны, да и не речи, а набор хвалебных фраз, но все беззастенчиво хлопают.
Сейчас появилась какая-то перевернутая табель ценностей. Любой глупец, будучи пробивным и настырным, получает должности, ордена, ему почет и привилегии. А какой-нибудь скромняга, хоть и умник и талант, кукует без всяких званий на мизерном окладе.
Раньше люди жили бедно, но дружно. Теперь полно богатеев, даже есть миллионеры и… процветает хамство. Сейчас полно циничных, наглых парней, слабоумных отпрысков разных начальников. Они ходят в фирменной одежде с магнитофонами, ходят развязно, жуют жвачку и всем грубят. Это от пресыщенности. У них все есть, и зачем к чему-то стремиться, чего-то добиваться?! К тому ж они насмотрелись на наше поколение. Мы вкалывали, корпели над учебниками и чего добились? Крыши над головой, специальности, зарплаты?! А они хотят объездить весь мир, хотят развлечений, и если что и делать, так только то, что нравится. У них запросы ого какие!..
Сейчас вообще черт-те что! В семьях женщины главнее мужчин; в школах предводителями выступают девчонки – энергичные, сильные, а мальчишки – этакие суслики, послушные, тихие. Прямо все население свихнулось!
Но вернусь в наш двор. У нас все было общее. Если у кого беда, на помощь приходили соседи и, не поморщившись, делились последним. Если у кого радость, устраивалось всеобщее застолье. Одежду, из которой вырастал ребенок, передавали младшим детям соседей; бывало, по этой цепочке одну и ту же латаную-перелатаную куртку носило по два-три поколения ребят. Приобретая новую мебель, старую не выбрасывали, а также передавали нуждающимся. То же самое касалось и духовной сферы: интересную книгу передавали по кругу, из рук в руки.
Жизнь каждого жильца была как на ладони. Без телефонов все знали про всех. Если у кого появилась возлюбленная, на следующий день его поздравлял весь двор и многие намекали про свадьбу. Когда я, например, купил мотоцикл и подъехал на нем к нашим домам, меня уже встречала целая толпа. И как узнали, непонятно?!
В нашем дворе жизнь не затихала ни на минуту: кто-то перетягивал диван, кто-то ремонтировал мебель, кто-то стирал белье и развешивал на веревке меж пожарных лестниц – оно всегда пузырилось на ветру, в теньке, чтоб не выгорало. В квартирах была теснота, и двор служил и прачечной, и подсобкой, и своеобразной мастерской. Часто недоделанные вещи оставляли во дворе на ночь. И владельцы велосипедов запросто оставляли свои машины без присмотра, и случаев воровства не было. А что сейчас? Велосипеды прикручивают цепями к водосточным трубам, если кто вынесет мебель (рухлядь) на помойку, ее тут же подбирают «для дачи», а уж если вывесят белье, то рядом стоят с палкой – охраняют. Такие пошли людишки! Начисто исчезло добрососедство.
Случались в наших коммуналках и ссоры, не без этого, но что было в порядке вещей – никто долго не дулся. У нас существовал негласный закон – терпимость к чужим вкусам.
А что сейчас?! Одних раздражают детские игры, собаки и кошки, других – музыка у соседей, третьих – молодежь с гитарами в подъездах. Кстати, о подъездах. Сейчас даже в кооперативах что ни подъезд – то окурки, дурацкие надписи. А у нас была чистота; стояло зеркало, под ним – коврик и щетка для чистки обуви.
По вечерам наш двор делился на «зоны интереса». В центре двора мальчишки гоняли мяч; из окон их подбадривали криками болельщики. В отдельном закутке за дощатым столом сражались доминошники; их окружали свои фанаты «костяшек». Пустырь за домами был вотчиной голубятников и владельцев собственного транспорта – по большей части допотопных трофейных колымаг. С наступлением темноты Илья с третьего этажа выставлял динамик и запускал последнюю наимоднейшую пластинку. Некоторые под музыку танцевали.
Особой, заметной фигурой в нашем дворе был парикмахер Мстислав Генрихович, который жил во втором корпусе на первом этаже; у его окна по вечерам собирались любители политики. Все сообщения диктора парикмахер дополнял информацией, полученной от «высоких» клиентов. И то и другое горячо комментировалось.
Мстислав Генрихович был не только просветителем, но и бескорыстным мастером-виртуозом. Он бесплатно обслуживал обитателей двора. По воскресеньям надевал халат, выносил во двор стул и на глазах у всех совершал чудодейство: превращал наших усталых, замученных тяжелой работой женщин в красавиц. При этом отпускал клиенткам приблизительно такие шутки:
– Не бойтесь, я наслажу вас на расстоянии.
Парням, вроде меня, говорил:
– Сделаю из тебя голливудского артиста.
Тем, у кого была приличная шевелюра:
– Вам, батенька, все женщины завидуют.
А лысым:
– О-о! Здесь предстоит большой объем работы. Надо создать впечатление прически, кое-что искусно замаскировать.
Дополнительный колорит дворам придавали главные действующие лица – точильщик и стекольщик, которые раз в неделю появлялись и кричали:
– Точу ножи, ножницы! Вставляю стекла!
И еще был старьевщик Хасым Хасанович. В тюбетейке, шароварах и галошах он подкатывал тележку к подъезду и с мешком шел по этажам. Забирал разный хлам – бумагу, тряпки и еще давал мелочь. О таком сервисе теперь можно только мечтать.
За пустырем начиналась свалка, скопище производственных отходов, владения бродячих собак и искателей «драгоценностей». Как ни странно, на свалке попадались довольно ценные вещи, то, чего не было в хозяйственных магазинах, в том числе обрезки цветных металлов. А уж вполне пригодного стройматериала – хоть завались! Это было красноречивым свидетельством безалаберщины наших заводов; они ничего не жалели, швыряли деньги на ветер. Туда бы хорошего, толкового хозяина, он нашел бы применение всем отходам. Ну а об экологии заводы и вовсе не думали. Спохватились, когда уже многое нельзя было поправить.
Недалеко от Арского поля находился гражданский аэропорт, и шасси самолетов, заходивших на посадку, чуть ли не задевали крыши наших домов. Мы различали лица пилотов, даже загадывали, какой будет очередной: худой, полный, усатый. С интервалом в полчаса от рева моторов вибрировали наши стены, звенели стекла, дребезжала и двигалась посуда, глохли люди. Даже ссорящиеся смолкали – ждали, когда самолет приземлится. Часто эта пауза играла положительную роль: когда рев стихал, ссора возобновлялась в более спокойном тоне, а то и не возобновлялась вообще.
Со временем наши коммуналки разгрузили – часть семей переехала в новый район, усиленно застраиваемый «хрущевками», но, по слухам, там «одни трущобы ломали, а строили другие», и уж, конечно, там не было колоритных дворов. В отдельных квартирах каждый жил сам по себе. Людей охватывала страсть к накопительству, вещизму; им было не до чужих забот.
Мы жили вдвоем с матерью. Отец работал на Севере по контракту. Каждое утро мать отправлялась на почту, где выдавала письма «до востребования». Я садился на «девятый» трамвай и катил в техникум.
Особыми успехами в учебе я не отличался. Какая там химия, если моя голова была забита девчонками и будущей машиной! Но преподавателям надлежало выполнять план по успеваемости и таким, как я, натягивали отметки. В общем, все были «середняками», как язвили шутники, вечные скептики. А само обучение строилось на зубрежке, и понятно, выпускали липовых специалистов. Ну как можно обучать чему-то в отрыве от производства?! Получив дипломы, ребята приходили на завод и не знали, с какой стороны подойти к станку.
В техникуме нам внушали, что у нас все самое передовое и лучшее: лучшие машины, самолеты и пароходы, лучшие ученые и писатели и, конечно же, лучшие кинофильмы. Особенно такие, как «Кубанские казаки», где в колхозах все ломилось от изобилия. И мы верили, что где-то люди живут припеваючи, а до нас это просто еще не дошло.
Но странное дело: несмотря на изоляцию от внешнего мира, по отдельным крупицам, по цепочке слухов к нам доходили сведения другого рода. Мы видели трофейные машины, и их качество говорило само за себя. На Волге кое-кто имел подвесные моторы «меркурий», с мощностью, от которой захватывало дух. На городских линиях появились чешские трамваи, которые не шли ни в какое сравнение с нашими. Даже в учебниках нет-нет, да мелькали фотографии зарубежных городов; они наглядно свидетельствовали, что и в других странах люди живут неплохо, а кое в чем даже лучше, чем мы.
Но главное – заграничные фильмы. Мы видели широкие автострады, небоскребы, фантастические машины – такой уровень прогресса, который нам и не снился. Сравнивая ту «недоступную» жизнь с нашей, слушая по радио одно, а видя другое, мы все больше запутывались и никак не могли понять: мы на первом месте или на последнем? И почему у них, капиталистов, все загнивает, трещит, рушится, а у нас все ширится, растет, цветет… но мы никак не можем их догнать?
Нам втолковывали, что Запад – царство разврата, разгул сек/са и что проклятые капиталисты только и думают, как бы нас задушить – и, понятно, мы постоянно должны быть готовы к обороне. Поэтому в нашем городе и дома, и машины были серого, защитного цвета, по улицам вышагивали патрули, милиционеры, дружинники. В центральную гостиницу не пускали – режимная, мосты фотографировать запрещали – секретные объекты. Город напоминал армейский лагерь.
А мы в техникуме через день проходили начальную военную подготовку: швыряли учебные гранаты, прокалывали штыком человеческие чучела, набитые опилками. Помнится, как все, я кричал «ура!» и с остервенением вонзал штык в чучело, но про себя твердо знал, что никогда не смог бы убить человека.
А потом кое-кто из знакомых побывал в Москве, на Всемирном фестивале молодежи. Вернувшись, они рассказали, что иностранцы такие же, как мы, даже более раскованные и приветливые.
С тех дней и началось прозрение. Все, что нам говорили в техникуме, мы уже не очень-то принимали на веру и часто опровергали своих преподавателей, что было небезопасно. Не раз нас вызывали к директрисе, чтобы положить конец «смутной болтовне».
Нашей директрисой была разъевшаяся особа, которая ходила вразвалку и сидела раскорячившись. Она постоянно «толкала» длинные речи и хвасталась «родственными узами с большими начальниками».
Во время праздников, «чтобы усилить бдительность», у нас создавались посты дежурств. Праздники с каждым годом множились, и соответственно увеличивалось количество постов. От кого охраняли техникум, кто собирался брать его штурмом, непонятно. Ко всему, в техникуме были учкомы – комитеты, которые следили, кто ходил в церковь, кто опаздывал и прогуливал. Обо всех «нарушителях режима» докладывалось директрисе, и та вновь читала нудную мораль.
Время от времени нас «добровольно-принудительным методом» посылали на встречу какого-нибудь «высокого гостя» Татарии: выстраивали вдоль трассы следования машин, каждому совали в руки флажок и учили кричать «Ура!» раскатисто и перекатисто. Все это было дурью. Мы только и думали, как бы увильнуть от этих мероприятий.
У нас в группе был один юморист – Ляпин. Ляпин все мероприятия в техникуме очень удачно называл «большим зевком скуки». Этот Ляпин вечно что-нибудь изобретал. Однажды придумал «советские шахматы», где играли «силы мира» и «силы войны». Как-то директриса сурово у него спросила:
– А что будет, если победят силы войны?
Тогда Ляпин придумал новую игру: «Чаша изобилия», и какая из республик к ней первая придет.
Именно Ляпин подбил нас строить планер, чтобы на нем с обрыва перелететь Волгу. Полгода мы ухлопали на строительство, а когда закончили, пришел милиционер и приказал «ликвидировать летательный аппарат». Оказалось, строить подобные вещи было запрещено. Наши власти боялись, что мы, чего доброго, перелетим границу.
Ляпин был отличником, но в конце концов стал показательной жертвой – его отчислили из техникума. Официальная версия – «неуважительное отношение к преподавателям», а неофициальная – «баламутил коллектив».
Когда я только поступил в техникум, с еще одним парнем (не из нашей группы) случилась более страшная история. Он был из очень бедной семьи и однажды в магазине стащил кусок колбасы. Его осудили на два года. Так бы все и закончилось, но когда парня выводили из зала суда, он крикнул:
– Скажите спасибо товарищу Сталину за наше счастливое детство! (в известный лозунг вложил ошеломляющий смысл). Ему еще добавили два года.
В те годы в вестибюле техникума стоял бюст генералиссимуса. Как известно, они стояли повсюду во всех городах, но, по слухам, вокруг нашего города и окружная железная дорога была не чем иным, как профилем «вождя»; будто бы наши власти сделали это специально для пролетающих самолетов. Так что, в чем в чем, а уж в прославлении «вождя» наш город держал первенство. И вдруг – всенародный траур. Директриса в вестибюле, обняв бюст, рыдала:
– Как же мы будем теперь жить?!
А на третьем курсе, после известного съезда, по техникуму прошел слух, что «вождь» оказался мрачным тираном. А потом и официально сняли штору на прошлое, и люди увидели ужас. В одно мгновение памятники и портреты исчезли. Но не везде. До сих пор фотографии «вождя» украшают некоторые кабины грузовиков, а на барахолке за компрессорным заводом сидит «мастер», готовый сделать его татуировку.
– При нем был порядок и цены снижали каждый год, – говорит «мастер» со знанием дела.
Ну, а с окружной дорогой наши власти явно переусердствовали – она осталась как памятник лизоблюдам и подхалимам. Кстати, слух о ней оказался и не слухом вовсе; недавно встретил одного сокурсника по техникуму, и он сообщил, что Ляпин все-таки построил летательный аппарат – воздушный шар, и будто бы поднялся над городом и засвидетельствовал наличие «профиля».
В нашем городе было немало достопримечательностей. На первом месте стояла башня Сююмбеки в Кремле. Она возвышалась над всеми старыми и новыми постройками, но по общему мнению имела угрожающий наклон, вроде башни в Пизе, и должна была вот-вот завалиться. Местные власти уверяли, что наклон башни кажущийся, некий оптический обман, но на всякий случай держали башню в лесах.
Второе место прочно занимало озеро Кабан. Озеро было не только излюбленным местом отдыха, но и местом, где проводились соревнования по гребле и гонки скутеров. Кстати, наши казанские гонщики на скутерах входили в сборную России.
Когда-то было еще более излюбленное место отдыха – остров Маркиз. Он лежал посреди Волги и красовался километровыми пляжами, причем песочек был чистый, белый, глубокий – прыгнешь с обрыва, утонешь по пояс. Лежишь, бывало, жаришься на солнце, а захочешь в тенек – пожалуйста, рядом сосновая роща и мягкая трава. Середину острова заполняли кустарники; ягоды так и сыпались – ежевика, малина; варенье варили все, кому не лень. Но потом построили Куйбышевскую плотину и все исчезло под водой. Горожане перебрались на Кабан, а за вареньем стали ездить в деревни. Конечно, Кабан не Маркиз, но все же не каждый город может похвастаться таким озером.
На третье место я поставил бы нас, то есть молодежь. Мы по многим показателям переплюнули своих сверстников из других городов. Мы первыми стали записывать пластинки на «ребрах» – рентгеновских снимках, и по размаху этого производства опередили всех. Первыми, задолго до нынешних рокеров, образовали мотоклан и придумали форму «металлистов». Даже наши стиляги, в смысле экстерьера, давали сто очков московским стилягам. Здесь своя причина – многие наши ребята служили в группе войск в ГДР и Польше и, демобилизовавшись, привезли самые модные шмотки.
Еще у нас имелась знаменитая барахолка за компрессорным заводом. На той толкучке был большой выбор всевозможных вещей: от кухонной утвари до произведений искусства, от швейной машинки до мотоцикла. Чуть в стороне находилась отдельная площадка, где продавались автомашины. За ними приезжали даже из других областей.
Но чем наш город славился по-настоящему, так это ипподромом, футбольной командой «Искра» и джаз-оркестром Лундстрема.
Ипподром находился рядом с окружной дорогой. По воскресеньям на бега и скачки съезжались не только горожане, но и жители близлежащих поселков и отдаленных деревень. Еще бы! Наш ипподром располагал редким подбором лошадей. Такими, как постоянный фаворит «фонарь» жеребец «Сан-Франциско» или кобыла «Баттерфляй». Они гремели далеко за пределами республики. И наши жокеи и наездники были не менее известны. И это в порядке вещей – ребят в татарских деревнях с детства сажают в седло. Скачки – национальная гордость Татарии; не случайно во время сабантуя они – гвоздь программы.
Центральное место на ипподроме занимал стенд немеркнущей славы – портреты лошадей, великих наездников и жокеев. Ну а на трибунах, естественно, правительственная ложа – «козырек», как ее называли завсегдатаи ипподрома. Городские власти редко ходили на бега, но «козырек» не пустовал – там восседали директора заводов и фабрик. На соседних лавках – «престижных местах» – располагались начальники помельче. Чуть дальше, согласно четкой иерархии, следовали завмаги всех мастей. Еще дальше – на верхотуре и на отшибе – разношерстная публика. Вне трибун, прямо на газонах, околачивались местные забулдыги и, как ни странно, стояли «профессионалы», истинные знатоки «лошадного дела». Видимо, они сознательно избегали ажиотажа толпы и всяких дурацких дилетантских суждений, хотя большинство посетителей ипподрома составляли завсегдатаи со стажем, бывалые, знающие люди. Правда, попадались и «залетные» зрители, которых мало интересовали сами бега и скачки; им мерещились крупные выигрыши. На моей памяти таких выигрышей не было, но вокруг ипподрома упорно распространялся слух, будто кто-то когда-то выиграл целую тысячу.
Наш город редко посещали театральные гастролеры. Раз в год в драмтеатре давала представление Свердловская оперетта или шел спектакль Куйбышевского театра. Попасть туда было невозможно – билеты распределяли среди начальства и скупались спекулянтами. Мать, помню, безуспешно пыталась достать билет, а мне эти гастроли были до лампочки. Зато междугородную встречу по футболу я не пропускал. Попасть на эти встречи было тоже непросто, но я с дружками пролезал на стадион через кладбище, благо оно соседствовало с трибунами.
Стадион «Трудовые резервы» располагался недалеко от нашей окраины. Перед входом стояли гипсовые парни с мячами и девушки с веслами; у парней поражали рельефные бицепсы, а у девушек вообще все формы, но нам было не до их прекрасных форм – мы стояли у входа в ожидании своих кумиров – футболистов команды «Искра», которых всех знали поименно, каждому подражали по мере сил…
А как мы «болели»?! Не то что теперь! Сейчас ведь не умеют «болеть». Сейчас сплошная ругань и свист. Современные «болельщики» понятия не имеют о тонкостях игры. Им подавай напор, лишь бы свои давили соперников, наваливались на ворота всей командой. Мы же «болели культурно»: по достоинству оценивали каждый трюк футболиста, независимо из какой он команды, «своей» или «чужой». К этому нас приучил наш многонациональный двор. Ведь что главное в футболе?! Кто победит, счет?! Но счет порой дело случая. И классность не все решает. К примеру, энтузиазм бьет класс. Главное – сама игра. Вот что главное. Общий рисунок игры, мышление, импровизация на поле! Даже если комбинация сорвалась, но замысел каков?! Вот в чем суть! Плюс индивидуальное мастерство. И теперь мне смешно, когда некоторые «патриоты» рассматривают поражение сборной страны чуть ли не национальной трагедией, а выигрыш – явным преимуществом нашей системы.
Под конец об особой нашей гордости – джаз-оркестре Лундстрема. Доподлинно известно, что Лундстрем, швед по происхождению, привез свой многонациональный оркестр из Шанхая. Долго мыкался по городам в поисках приюта, пока ему не разрешили осесть в Казани.
До оркестра Лундстрема музыкальным центром считался Парк культуры имени Горького. Вернее, его танцплощадка. По вечерам там играли разные оркестры. Играли в основном вальсы и танго; фокстрот считался «музыкой толстых» и был запрещен, а за рок-н-ролл могли отвести и в милицию. Но музыканты все же как-то умудрялись играть «современную музыку», а молодежь, естественно, «современно двигаться».
И вдруг по городу прокатился слух, что в Доме культуры на Павлюхина играет джаз-оркестр Лундстрема. До сих пор остается загадкой, как наши власти рискнули отдать каким-то эмигрантам, играющим не «нашу» музыку, лучший в городе Дом культуры. То ли было указание из Москвы, то ли городские власти решили выделиться в новом качестве. Так или иначе, но концерты начались. Оркестр играл репертуар Глена Миллера. Мы, подростки с окраины, о билетах и не мечтали, но зато с черного хода Дома культуры мы видели часть сцены, а уж слышимость была – хоть куда!..
Я отлично помню те концерты и самого Лундстрема, невысокого, худощавого, с гладкими седыми волосами; всегда в бабочке, он стоял впереди оркестрантов и, высоко держа трубу, извлекал из нее потрясающие звуки. То, что играл оркестр, не вписывалось ни в какие рамки! Это были вещи, от которых слезы наворачивались на глаза. Иногда игралось непонятное – сногсшибательный набор звуков, но удивительная штука – эти звуки «околдовывали», захватывали и переносили в какой-то другой, более радостный, что ли, мир. Как бы не было скверно на душе, услышав оркестр Лундстрема, я думал, что «все не так уж и плохо».
По случайному стечению обстоятельств вскоре у нас на окраине поселился один музыкант из оркестра Лундстрема. Саксофонист дядя Витя – так он назвался, и в дальнейшем мы так его и звали. Он поселился в подвале одного из наших домов вместе с отцом, женой и двумя детьми. Кажется, они были поляки. Во всяком случае, жена дяди Вити очень плохо говорила по-русски, а наши женщины и парикмахер Мстислав Генрихович звали ее «пани»…
Кое-кто из оркестрантов Лундстрема подрабатывал – «лабал, подхалтуривал» на разных точках: в ресторане «Татарстан» и в кинотеатрах перед фильмами или на открытой эстраде в Парке Горького. От дяди Вити мы всегда знали, где играет тот или иной музыкант, и старались не пропускать ни одного выступления…
Tags: Проза Project: Moloko Author: Сергеев Леонид
Книги автора здесь