Я захожу на кухню. Мой муж в трусах, моя лучшая подруга — в его халате. Ржут над чем-то. Увидели меня — смех оборвался.
А началось с того, что она позвонила.
Рыдает в трубку: муж выгнал, живёт у любовницы, квартиру записал на мать, а та приехала и выставила её за дверь с чемоданом и пакетом с феном. Приехать некуда, гостиница дорого, на съём денег нет пока.
Мы с Катькой дружили с девятого класса. Списывали алгебру, ревели по одним и тем же мальчикам, на её свадьбе я была подругой невесты, на моей — она. Как не пустить-то.
Серёжа скривился, когда я ему сказала. Он Катьку не любил, считал болтливой и сующей нос куда не просят. Но согласился: ладно, недели на две.
— Клянусь, Ленусь, я быстро, — частила Катя, заехав со своим единственным чемоданом и пакетом с феном. — Работу найду — и на съём. Ты даже не заметишь, что я тут.
Ну я и не замечала. Первую неделю.
Катька — она умеет. Дар у неё такой: становиться незаменимой. На второй день варила борщ, на третий — драила плиту, на четвёртый Мишке читала про крокодила Гену. Серёжа оттаивал. Перестал бурчать, что в ванной её косметика раскидана.
— Видишь, — говорил он вечером, — человек как человек, если по-человечески.
Я радовалась. Ну дура была, радовалась.
Деньги давала она мне так: тысячу рублей за продукты, тысячу за коммуналку, а потом начиналось:
— Лен, у меня с карты списали, я за продукты в следующем месяце скинусь, ок?
А я не требовала. Мы же подруги, копейки считать стыдно.
Через недели две я проснулась ночью попить. Иду на кухню — а там шёпот. Серёжин. Катькин. Оба в потёмках, свет не включают. Я застыла у стены в коридоре.
— …да ты что, она не слышит, — шептала Катя.
— Тише. Не здесь.
Я развернулась и ушла в спальню. Легла. В потолок гляжу. Думаю: ну бред. Ну подарок мой обсуждают, у меня через месяц день рождения. Муж с моей подругой, ночью, шёпотом, обсуждает мой подарок. Ну конечно.
Утром Серёжа поцеловал меня в макушку, Катя намазывала Мишке бутерброд. Я молчала. Я умею делать вид, что всё нормально, не хуже Катьки, если надо.
Мама приехала на выходные. Посмотрела, как Катька в моём халате строгает салат и развлекает Мишку сказками — и расцвела.
— Ленка, тебе с Катюхой повезло! Другая бы только жила да нос воротила, а эта и приготовит, и приберёт. Ты её держи.
— Мам, я её и держу.
— А может, и поживёт, пока на ноги встанет. Жалко же.
Мне хотелось сказать: мам, эта идеальная помощница по ночам с моим мужем на кухне шушукается. Не сказала. Потому что: а что сказать? Шепчутся. Ну и что. Я что, сумасшедшая, ревновать мужа к подруге? К Катьке, которой сорок два, с целлюлитом и с пережжённой химией на голове?
Вот это меня и тормозило. Ощущение, что я чокнутая. Что сейчас позорно вспыхну на ровном месте, и все будут смотреть на меня как на ревнивую истеричку.
Мишка мне как-то пробормотал сквозь сон, когда я его укладывала:
— Мам, а тёть Катя папины носки по парам собирает.
— Чего собирает?
— Носки. Утром. В кучки складывает.
Я посмеялась:
— Папа сам справится, спи.
Он засопел. Я сидела и думала: наверное, просто чистые после стирки разбирает.
Утром Серёжа одевается — носки разобраны по парам, ровненько. Я отвернулась и пошла варить кофе.
Катя говорит за ужином, в тарелку:
— Лен, я тут квартиру нашла. Через две недели съеду. У метро, однушка, приличная.
— Молодец, — говорю.
— Ты не злись, что я у вас застряла. Я правда благодарна.
И так искренне смотрит. Глаза влажные. Я её обняла.
Серёжа подхватил:
— Ну и отлично. А то мы с Ленкой уже думали тебя удочерить.
Они заржали. Я тоже сделала вид, что мне смешно.
Через три дня я уехала к маме, помочь с огородом. Мишку с собой. Серёжа сказал — работы завал, не поеду. Катя сказала — побуду, вещи постираю перед переездом.
Ну да. Конечно.
С Серёжей договаривались, что приеду к вечеру. Но передали ливень на весь день, и я решила проскочить по сухой трассе. Я в два ночи встала, замотала сонного Мишку в плед и погнала. Четыре часа пути — и в шесть утра я уже дома.
Поднимаюсь. Ключ поворачиваю. Пахнет кофе и тостами. С кухни — смех. Катькин визгливый, и Серёжкин, низкий.
И вот я стою в прихожей, Мишка сонный жмется к ногам, а я смотрю: на ручке двери в ванную висит Катькин лифчик.
Я делаю шаг к кухне. Мишка за мной.
Захожу — смех обрывается.
Мишка выглядывает из-за моих ног, рассматривает их и говорит:
— А почему тёть Катя в папиной одежде?
Катя залилась так, что по щекам пошли пятна, как лишай. Серёжа забормотал:
— Ой, она пролила чай на свой, мы вот…
Я усмехнулась:
— Пролила, значит. И лифчик заодно сняла, чтоб не испачкать.
Повисла тишина. Только холодильник гудит. Я смотрю на них, и даже злости нет. Одно брезгливое недоумение.
— Лен, — говорит Серёжа. — Это не то, что ты думаешь.
— Серёж. Это ровно то. Ты в трусах, она в твоем халате.
Катя вцепилась в ворот халата:
— Лен, прости, я не знаю, как так вышло, клянусь…
— Катюш. Собирай вещи. У тебя тридцать минут. Все твои тапки, бигуди, фен твой ненаглядный. Я сейчас уведу Мишку в детскую. Через полчаса чтоб духу вашего здесь не было. Обоих. Квартиру ты нашла, у метро, приличную. Вот туда и валите.
Серёжа попытался:
— Лен, давай поговорим.
— О чём, Серёж? О том, что тебе моя подруга носки по парам складывает? Я всё думала, с каких пор они у тебя ровненько лежат. А оно вон как.
Мишка дёрнул меня за руку:
— Мам, я есть хочу.
— Давай, заяц, я тебе бутерброд сделаю. А папа с тёть Катей сейчас уезжают.
Он подумал и выдал:
— А у папы трусы смешные.
И вот я стою и ржу. Натурально, в голос. Катя ревёт, Серёжа пошел красными пятнами, а я над словами сына смеюсь. И думаю: какое счастье, что он не понимает. Просто смотрит на папины трусы и веселится.
Катя собралась за сорок минут. Серёжа натянул джинсы и всё это время сидел в зале, нервно растирая колени. Я сказала:
— Когда она уйдёт, собираешь чемодан. Едешь за ней. Юристу позвоним на неделе.
— Лен, я тебя люблю.
— Серёж, не надо. Не добивай.
Хотела спросить: почему Катька? Почему не случайная баба? Почему надо было гадить прямо дома? Не спросила. Смысла нет.
Катя выкатилась с чемоданом и четырьмя пакетами. А заезжала только с чемоданом и феном. Наросло у неё добра за месяц. У двери обернулась:
— Лен, я…
— Катюш, иди уже.
Ушла. Серёжа уехал через час.
Я прислонилась к двери спиной. Мишка играл с машинкой на полу. Я ведь знала всё с той ночи на кухне. Знала и молчала.
Я зашла в её бывшую комнату открыть окно. На разобранной кровати валялся серый махровый халат. Мой подарок. От него на всю комнату тянуло её сладкими духами. Я сгребла его, вышла на площадку и швырнула в мусоропровод. Вернулась, заперлась на два оборота. Мишка спрашивает:
— Мам, а папа сегодня придёт?
А я стою и не знаю, что ему сказать. Потому что ему четыре. И мне прямо сейчас нужно придумать первую из сотен отговорок.