— Ты с ним спала или просто рот открывала, пока он тебя своим трюфелем кормил?!
Рита даже не понизила голос. Кофемашина взревела, перемалывая зёрна, и Вера успела подумать, что её собственная жизнь перемалывается примерно с таким же звуком.
— Рот закрой, — сказала она без выражения. — Завидовать надо тихо.
Вера медленно затушила сигарету о дно блюдца. Пепел смешался с остатками сливового джема. Она не смотрела на подругу. Она смотрела в окно, где октябрьский дождь превращал Москву в грязную акварель.
— Да я не завидую! — Рита всплеснула руками, сверкнув бриллиантом в три карата, подаренным мужем за рождение сыночки-корзиночки, как она сама выражалась в минуты откровенности. — Я восхищаюсь! Ты, Вера, инженерша из Бутово, переспала с самим Богасом. Богасом! Его очередь на столик расписана до февраля. А ты его, считай, на разделочную доску положила и отфилеровала.
— Я не инженерша. Инженер — мой муж.
— Вот именно! — Рита торжествующе хлопнула ладонью по столу. — В этом весь кайф. Ты — жена скучного станка, а он — механизм для оргазма. Боже, какой каламбур! Я запомню.
Вера молчала. Она вспоминала не оргазм. Оргазма как раз не случилось, потому что тело, привыкшее к размеренной механике супружеской постели, отказывалось реагировать на импровизацию. Она вспоминала другое. Вкус соли на его губах. Тимьян на усах. И этот взгляд. Он смотрел на неё не как на женщину. Как на ингредиент. Пробовал. Смаковал. Добавлял щепотку то ли презрения, то ли восхищения.
— Только никому, — сказала тогда Вера, выходя из подсобки ресторана на Малой Бронной, поправляя колготки.
— Конечно, милая. Могила, — он вытер руки о фирменный фартук с вышитой фамилией. — Рецепты не разглашаю. Ингредиенты тоже.
Этот разговор был месяц назад. А сейчас Вера смотрела, как Рита жадно впитывает подробности, словно соус бриошь. И она чувствовала... гордость? Да. Странную, извращенную гордость самки, которая пробралась в чужую, более высокую пищевую цепочку.
ДО ТОГО
Муж Веры, Игорь, улетел в Цюрих в середине октября. Наладка оборудования на часовом заводе. Две недели. Он поцеловал её в лоб перед выходом из дома, сухо, словно ставил печать на накладной, и сказал:
— Давай не голодай у меня тут. На карту кинул тридцать тысяч. Если возникнут какие-то проблемы по дому — звони Петровичу, я его предупредил.
— Игорь, я тоже умею жить, — ответила Вера, глядя в его блеклые глаза цвета осенней Неглинки.
— Умеешь, — согласился он без эмоций. — Но лучше по инструкции.
Он ушёл. Вера осталась в квартире, где всё было по инструкции. Мебель, собранная его руками без лишнего крепежа. Полотенца, сложенные геометрически правильно. Секс по четвергам, потому что в пятницу у него ранняя планёрка. Жизнь, выверенная до микрона.
Когда Рита прислала приглашение на закрытый ужин от ресторана «Керосин», Вера согласилась, не раздумывая. Просто чтобы сбежать из этой геометрии.
Ужин проходил не в самом ресторане, а в приватном лофте на «Красном Октябре». Двадцать человек. Свечи. Чёрные скатерти. Илья Богас собственной персоной. Худой, жилистый, с лицом человека, который никогда не спит и никому не верит.
— Сегодня не кормлю, — объявил он, выходя к гостям в рубашке с закатанными рукавами, открывающими татуировку — старинный поварской нож на внутренней стороне предплечья. — Сегодня пробую вас. Будете моими дегустаторами. Обратная связь — кровью.
Гости засмеялись. Вера не засмеялась. Она поняла, что он не шутит.
За столом она оказалась напротив него. Между ними стояло блюдо с карпаччо из гребешка, политое чем-то зелёным и пахнущим морем. Богас смотрел на неё, пока она ела. Не на губы. На горло. Как смотрит хирург на место разреза.
— Ты не чувствуешь вкуса, — сказал он громко, перебивая разговоры остальных гостей.
В зале повисла пауза.
— Простите? — Вера положила вилку.
— Ты жуешь, но не чувствуешь. У тебя рецепторы забиты бытом. Стиральный порошок, хлорка, одноразовые полотенца. Ты даже не понимаешь, что сейчас у тебя во рту был не гребешок, а океан. Я тебе океан подал, а ты проглотила, как доширак.
Гости зашептались. Рита восторженно прижала ладони к щекам. Мужчина рядом с Верой — какой-то банкир с лицом хомяка — попытался сгладить неловкость:
— Илья, у каждого свой вкус, это же субъективно...
— Вкус не субъективен, — отрезал Богас. — Субъективна распущенность языка. Вот у этой женщины язык распущен неправильно. Его нужно... настроить.
Он поднялся. Обошёл стол. Вера почувствовала, как внутри всё сжалось в тугой, холодный ком. Это не был страх. Это был азарт. Как перед прыжком в ледяную прорубь.
— Открой рот, — скомандовал он тихо, наклонившись к её уху. Это слышала только она. — Я тебе сейчас дам то, что ты не забудешь.
Она открыла. Он положил ей на язык крошечный кусочек чего-то, что взорвалось солью, жиром и дымом.
— Это сало, выдержанное в сене и коньяке, — прошептал он. — Запомни этот вкус. Это вкус твоей будущей измены.
Никто за столом не слышал. Все уже снова жрали и пили. А Вера сидела, боясь сглотнуть, потому что поняла: он не метафора. Он предсказание.
Через час они трахались в подсобке, заставленной мешками с мукой. Жестко. Быстро. Без поцелуев. Как два зверя, случайно встретившихся у водопоя. Когда она кончила (всё-таки кончила), он вытер губы тыльной стороной ладони и сказал:
— Теперь ты чувствуешь вкус. Настоящий вкус жизни. Не благодари.
Он вышел. Она осталась сидеть на мешке с мукой «Капутто» высшего помола. На бедре остался белый отпечаток, похожий на трафарет надгробия.
ПОСЛЕ ТОГО
Игорь вернулся из Цюриха. Вера встретила его в аэропорту с сувениром из супермаркета. Он поцеловал её в лоб и спросил:
— Домой сразу или зайдём перекусим?
— Домой.
— Хорошо. Поехали домой. Завтра на работу.
Она ехала в машине и смотрела на его руки, лежащие на руле. Аккуратные. Сильные. Руки, способные собрать любой механизм, но не способные заставить женщину потерять голову. Она вспоминала другие руки. Жилистые. С татуировкой ножа. Руки, которые режут, а не собирают.
Чувства вины не было. Вообще. Как отрезали. Она честно искала его внутри себя, как ищут ключи в пустой сумке — шарила по всем карманам души, но находила только пустоту и лёгкое, почти неуловимое злорадство.
Она рассказала всё Ленке и Рите через три дня после возвращения Игоря. Они сидели втроём в «Кофемании» на Патриарших. Ленка, вечно на диетах, заказала просто воду с лимоном. Рита пила «Шабли», не скрываясь.
— Ты чокнутая? — Ленка аж поперхнулась своим кипятком. — Игорь же... он же тебя на руках носит.
— На руках, — согласилась Вера, размешивая сахар в чашке. — Только эти руки пахнут чем-то обыденным. А те пахли тимьяном.
— Господи, Вер, это пошло, — Ленка сморщилась, как от зубной боли. — Измена — это не подвиг. Это просто грязь. Даже если мужик знаменитый.
— Это не грязь, — отрезала Вера. — Это санкция на жизнь. Я не для того за Игоря выходила, чтобы в тридцать пять лет превратиться в функцию.
— В какую функцию? — не поняла Ленка.
— В функцию «жена». Готовка, уборка, секс по расписанию. Я не функция. Я, блин, женщина.
Рита молчала, глядя на Веру с какой-то странной смесью обожания и брезгливости. Потом подняла бокал.
— За женщин, которые берут своё. И не важно, чей это повар и чья это кухня.
Они чокнулись. Ленка демонстративно отставила свою чашку с водой.
— Вы больные, — сказала она. — Обе. Вы просто не понимаете, чем это пахнет.
— Это пахнет трюфелем, — усмехнулась Вера.
Декабрь выпал снежный, вязкий, как манная каша. Город наряжался в гирлянды, как стареющая проститутка перед приходом важного клиента. Вера покупала продукты к новогоднему столу по списку, составленному Игорем. Всё чётко: индейка — 3 кг, майонез — 400 г, зелёный горошек — 1 банка. Оливье, селёдка под шубой, бутерброды с икрой. Никаких изысков. Никакого тимьяна.
Тридцать первого декабря в их квартире собрались гости. Рита с мужем Димой, успешным адвокатом по разводам (ирония судьбы), который на всех смотрел как на потенциальных клиентов. Ленка со своим новым хахалем — Антоном, фитнес-инструктором с бицепсами размером с окорок и мозгом такого же содержания. Ещё была пара Игоря по цеху — Сергей Петрович с супругой Галиной, женщиной, которая говорила исключительно о болезнях и ценах на коммуналку.
Идиллия.
— Ну что, проводим старый год! — Игорь, уже слегка разогретый коньяком, разливал по рюмкам. — Вера, ты где там? Тащи салаты!
Вера вышла из кухни с оливье. Фартук выше колен и ещё короче платье. Причёска. Улыбка, приклеенная к лицу, как марка на конверт. Внутри неё всё вибрировало. Не от предвкушения праздника. От странного, липкого чувства тревоги, которое она не могла объяснить. Словно в воздухе пахло газом, но никто, кроме неё, этого не чувствовал.
За столом говорили о политике, о курсе доллара, о том, что молодёжь нынче не та. Антон-фитнес рассказывал, как правильно качать ягодицы. Галина жаловалась на давление. Игорь спорил с Сергеем Петровичем о допусках на новых станках. Рита молча пила и смотрела на Веру. Иногда их взгляды пересекались, и в Ритиных глазах Вера читала что-то похожее на предвкушение. Как у кошки перед броском на мышь.
— А теперь подарки! — объявил Игорь, когда куранты отгремели, а гимн отзвучал.
Вера напряглась. Она не любила подарки. Подарки всегда казались ей замаскированными оценками. «Я знаю, кто ты, и вот этому человеку я дарю вот это».
Игорю она подарила дорогой набор инструментов. Он обрадовался, как ребёнок. Поцеловал её в лоб.
— Умница. То, что надо.
Дима подарил Рите сертификат в спа. Рита улыбнулась, но Вера видела, что ей плевать. Антон подарил Ленке годовой абонемент в фитнес. Ленка покраснела и сказала, что это слишком дорого. Галина подарила Сергею Петровичу тёплые носки. Сергей Петрович подарил Галине сковородку. Всё шло по кругу. Уютно. Мертво.
— А это от нас с Ленкой, — вдруг громко сказала Рита, протягивая Вере большой плоский сверток, обёрнутый грубой крафтовой бумагой и перевязанный бечёвкой. — Специально для Верочки. Зная её... недавно открывшиеся таланты.
В комнате на секунду стало тихо. Только в телевизоре надрывалась какая-то певица из голубого огонька.
— Что за таланты? — спросил Игорь, добродушно улыбаясь. — Ты у меня вроде только борщ варить умеешь.
— Может, научилась чему-то новому, — Рита облизнула губы. — Пока ты в своих Цюрихах пропадал.
Вера почувствовала, как кровь сначала отлила от лица, а потом резко прилила обратно, обжигая щёки. Она посмотрела на Риту. Та смотрела прямо, без тени смущения. В глазах плясали бесенята. Это был не дружеский подарок. Это была аутопсия. Прилюдная.
— Давай открывай, — поторопила Ленка. Голос у неё был фальшивый, как нота в расстроенном пианино. — Мы долго выбирали.
Вера разорвала бумагу. Раз. Второй.
На колени ей упала книга. Тяжёлая. Глянцевая. С чёрно-белой обложки на неё смотрел ОН. Илья Богас. Руки сложены на груди. Рукава закатаны. На левом предплечье — чётко видно — татуировка ножа. Глаза смотрят прямо в душу, как в тот вечер. Название горело золотым тиснением: «Нож и Плоть. Гастрономия как акт насилия».
В гостиной повисла тишина, вязкая, как холодец.
— Ого, — нарушил молчание фитнес-Антон, наклонившись посмотреть. — Это ж Богас. Тот самый, что по телику орёт. Говорят, его ресторан — просто капец какой крутой. Дорого, правда.
— Не дороже денег, — тихо сказала Вера, не своим голосом.
Игорь потянулся через стол.
— Дай гляну. Интересно же. Может, приготовишь что-нибудь этакое? А то всё оливье да оливье.
Вера отдернула книгу. Резко. Слишком резко. Она прижала её к груди, как щит. Или как улику.
— Я сама сначала посмотрю, — выдохнула она. — Рецепты сложные. Нужны... особые ингредиенты.
— Ну так купим, — не унимался Игорь. — Что там особенного? Фуа-гра какая-нибудь?
— Потом, — отрезала Вера.
И тут вступила Рита. Её голос прозвучал в наступившей тишине как удар хлыста.
— Вер, а ты что, стесняешься? Мы же для тебя старались. Ты же после того ужина сама говорила, что Илья Богас открыл тебе новый мир. Дословно: «Он дал мне попробовать то, чего я никогда не пробовала». Вот, пусть Игорь тоже оценит твой новый... кругозор.
Вера медленно повернула голову к Рите. Взгляд у неё был как ствол, наведённый в лоб.
— Что ты несёшь? — спросила Вера одними губами.
— Правду, — так же одними губами ответила Рита.
Игорь переводил взгляд с одной на другую.
— Да что происходит? Какая ещё правда? Вера, ты знакома с этим поваром?
— Шеф-поваром, — поправила Рита. — И да, знакома. Очень близко. Особенно, хорошо познакомился её рот.
— Рита, заткнись, — прошипела Ленка, вдруг испугавшись того, что они затеяли. — Это шутка была. Просто шутка.
— Какая шутка? — Игорь уже не улыбался. Коньяк выветрился из него, как дым из форточки. Остался только трезвый, холодный инженерный расчёт. — Вера, что она имеет в виду?
Вера молчала. В висках стучало: «Ти-раж. Ти-раж. Ти-раж». Словно кто-то печатал её имя на бракованной детали.
— Она имеет в виду, — Вера вдруг заговорила, и голос её был ровным, как лезвие ножа, — что твоя жена, пока ты налаживал часы в Швейцарии, налаживала свою жизнь с другим мужчиной. С этим. С поваром. И да, Рита права. Я не жалею. Потому что он дал мне то, чего ты никогда не дашь. Вкус.
В комнате стало так тихо, что было слышно, как в серванте дребезжат рюмки от проезжающего за окном трамвая.
Игорь смотрел на Веру. Долго. Минуту. Две. Все замерли. Антон сдулся, как проколотый мяч. Галина прижала руку к сердцу. Сергей Петрович уставился в скатерть. Ленка закрыла лицо руками. Рита улыбалась. Жестоко. Победно.
— Вкус, — повторил Игорь. Слово прозвучало чуждо, как термин на незнакомом языке. — Ты трахалась с мужиком, который жарит мясо, и называешь это вкусом?
— Да, — ответила Вера.
Он медленно встал. Обошёл стол. Взял книгу из её рук. Открыл. Посмотрел на фотографию Богаса. Захлопнул.
— Знаешь, в чём разница между мной и этим твоим... шефом? — спросил он тихо. — Я собираю механизмы, которые работают десятилетиями. Без сбоев. Без скандалов. А он готовит блюда, которые съедают и ходят ими в туалет же через шесть часов. Вот твой вкус. Скоротечный. Каловый.
Он положил книгу на стол. Не бросил. Аккуратно положил, как кладут деталь на чертёж.
— С Новым годом, Вера. Гости, прошу меня извинить. Я пойду спать. Утром нам с Верой нужно будет решить, как жить дальше. И да, Рита...
Рита вздрогнула.
— Тебе спасибо за откровенность. Зайди как-нибудь. Я тебе подарю набор инструментов. Будешь развивать свои таланты.
Он вышел. Походка ровная. Спина прямая. Механизм, который не сломать.
Вера осталась сидеть. На коленях — обрывки крафтовой бумаги. На столе — раскрытая книга с портретом человека, который даже не помнил, как её зовут. А вокруг — друзья, которые сожрали её тайну, как изысканное блюдо, и теперь переваривали с отрыжкой.
— Зачем? — спросила она, глядя на Риту.
— Скучно стало, — пожала плечами Рита. — Ты так гордилась своим приключением. Ну вот, теперь о нём знают все. Гордись дальше.
Вера вышла на балкон. Морозный воздух хлестнул по лицу. Внизу орали пьяные голоса, взрывались петарды, воняло порохом и жжёной карамелью. Она смотрела на город, который никогда не спит, и думала о том, что у каждой кухни есть обратная сторона. Там, где готовят для гостей, всегда есть мусорное ведро. Полное отходов.
Она стала отходом. Отходом чужих амбиций. И своей собственной глупости.
В руке завибрировал телефон. Незнакомый номер. Она ответила.
— Алло.
— С наступившим, — голос был хриплый, с ленцой. — Я тут меню на февраль верстаю. Нужен свежий взгляд. Не хочешь зайти? Без обязательств. Просто поесть.
Илья Богас.
Вера смотрела на горящие окна соседних домов. Где-то там тоже праздновали. Где-то тоже врали. Где-то тоже жрали и гадили.
— Нет, — сказала она. — Я сыта по горло. Твоей кухней.
Она нажала отбой. И заплакала. Впервые за всё время. Не от стыда. Не от вины. От осознания, что даже в этом дерьме она умудрилась остаться одна. Совершенно одна. С книгой рецептов, по которым никто и никогда не будет готовить.
Потому что ингредиенты просрочены.
Тираж аннулирован.