Вода в Онеге в мае не прощает ошибок. Она не синяя, как на открытках для туристов, а тяжёлая, свинцовая, цвета старого кузнечного молота. Гена толкнул меня в плечо. Несильно, но катер «Прогресс-4» в этот момент качнуло на короткой озерной волне, и мои ноги в тяжелых резиновых сапогах просто соскользнули с влажного планширя.
— Плыви, неудачница! — крикнул он, перекрывая гул сорокасильного «Ямахи». — До берега верста, освежишь мозги! Может, тогда дойдёт, что муж — это кормилец, а не объект для твоих проверок!
Я ушла под воду с головой. Холод ударил в виски. Это не было похоже на купание, это было похоже на падение в жидкий азот. Воздух выбило из легких мгновенно. Главное — не вдохнуть воду. Не паниковать. Жилет вытолкнет. Оранжевая пена спасательного жилета, набитого старым пенопластом, рванула меня вверх. Я вынырнула, отплевываясь от горькой, пахнущей бензином воды.
Катер Гены уже уходил в сторону Петрозаводска. Его спина в камуфляжной куртке казалась каменной. Он даже не обернулся. Он был уверен, что я, Аля, его «тихая мышка», сейчас покорно погребу к каменистой гряде острова Гарловец, а вечером приползу домой просить прощения за то, что посмела вякнуть про закон.
Я нащупала в боковом кармане жилета узкую полоску металла. Мерная линейка инспектора рыбоохраны. Тонкая сталь с выбитыми делениями и личным клеймом. Мой единственный инструмент. Мой талисман. Я сжала её так, что грани впились в ладонь.
— Дурак ты, Гена, — прошептала я, стараясь унять чечётку зубов. — Какой же ты дурак.
До берега действительно была примерно верста. Но в такой воде верста превращается в вечность. Я перевернулась на спину. Жилет держал, но сапоги тянули вниз. Нужно было их сбросить, но я знала — новые «роксы» стоят четыре тысячи, а моя зарплата инспектора не резиновая. Я начала грести назад, к острову. Руки немели через пять минут. Сначала пропала чувствительность в пальцах, потом предплечья стали словно чужие, набитые ватой.
В голове тикал метроном. Каждые десять гребков — вдох. Каждые десять гребков — короткий взгляд через плечо на серые скалы Гарловца. Гена всегда считал мою работу «бумажной суетой». «Ну что ты там делаешь, Аля? Квитанции дедам за две плотвички выписываешь? Стыдоба!» Он не понимал, что инспектор рыбоохраны — это не про квитанции. Это про то, что озеро должно дышать.
Три дня назад он притащил домой связку сетей. Новых, китайских, из тонкой лески. Я увидела их в коридоре, когда пришла со смены.
— Убери, — сказала я тогда, даже не снимая куртки. — Гена, сейчас нерест. За лосося уголовка. Ты под монастырь меня подведёшь.
— Цыц, начальница, — хохотнул он, открывая бутылку пива. — Я на дальние кордоны уйду, за Ивановские острова. Там твои коллеги только водку пьют, никто меня не тронет. А нам за ипотеку платить нечем. Твои сорок тысяч — это только коту на корм.
Я тогда промолчала. Просто ушла на кухню и долго смотрела на свои руки — красные от антисептика и холодной воды. А сегодня он взял меня «покататься». Решил показать, какой он «хозяин жизни». Показал.
Пальцы наткнулись на скользкий камень. Я выбралась на берег Гарловца, цепляясь за корни карликовых берез. Мокрая форма весила пуд. Я встала, пошатываясь, и посмотрела на часы. Десять двадцать две. У Гены на его «Прогрессе» уйдет минут сорок, чтобы дойти до Четвертого причала. Он пойдет быстро, он ведь уверен, что «сбросил балласт».
Я достала из внутреннего кармана (единственного герметичного) телефон. Экран светился. Одна палочка связи. Этого хватит.
— Серёжа? — мой голос сорвался на хрип. — Это Коршунова. Я на Гарловце. Гена пошел к городу. На борту три мешка «китаек» и, судя по осадке, килограмм сорок свежего лосося. Встречайте на четвёртом. Да, официально. Да, протокол через меня.
Я отключилась. Села на холодный камень, подтянув колени к подбородку. Трясло так, что я едва не прикусила язык. Теперь оставалось только ждать. Напарник мой, Серёжа, парень неплохой, но мягкий. Он наверняка сейчас чешет затылок и думает: «Ну как так-то, Алевтина Петровна? Свой же муж».
Озеро перед глазами качалось. Я видела вдали точку — катер Гены исчезал в мареве. Он не знал одной простой вещи. Я не вызывала подмогу специально. Сегодня — четверг. По графику, утверждённому ещё месяц назад начальником управления, сегодня в одиннадцать утра на Четвёртом причале начинается совместный рейд рыбоохраны и ГИМС. С участием водной полиции.
Гена думал, что он перехитрил систему, выкинув жену из лодки. Он не понимал, что система — это не я. Система — это график, который я сама же и подписывала. И этот график не меняется из-за того, что у кого-то в семье случился скандал.
Я достала линейку и начала машинально чистить её краем мокрой куртки. Металл блестел. Деления: пять, десять, пятнадцать миллиметров. Для Гены это были просто цифры. Для меня — это была цена его свободы. За каждую рыбку сверх нормы — пять тысяч рублей ущерба. За «сетку» — конфискация плавсредства.
Я закрыла глаза. Перед ними стояло лицо Гены, когда он толкал меня. Там не было злости. Там было пренебрежение. Он не считал меня опасной. Для него я была просто деталью интерьера, которая вдруг начала цитировать Водный кодекс.
Ничего, Гена. Воздух над Онегой стал ещё холоднее. Освежимся вместе.
В Петрозаводске всё кажется маленьким, пока не окажешься в воде. Из центра города берега видны со всех сторон, но стоит отойти на пару километров вглубь озера, и ты понимаешь: эта махина может сожрать тебя и не поморщиться. Я сидела на скале, чувствуя, как одежда начинает тяжелеть, подмерзая на ветру.
Гена никогда не любил это озеро. Он любил деньги, которые оно давало. Мы поженились семь лет назад, когда он ещё работал водителем в лесничестве. Тогда он казался надежным, как старый «Урал». Свозил — привёз, слова лишнего не вытянешь. А потом лесничество прикрыли, и Гена «нашел себя».
Сначала это была просто удочка. Потом — одна сетка «для себя». Потом в гараже появились резиновые комбинезоны, мощные моторы и те самые «китайки», которые убивают всё живое, запутываясь в корягах и превращая дно в кладбище.
— Аля, ну ты же инспектор! — говорил он, раскладывая на кухонном столе пачки пятитысячных. — Шепни, когда рейд. Подскажи, где камеры ГИМС поставили. Мы же семья!
— Семья — это когда вместе хлеб едят, а не закон нарушают, — отвечала я, отодвигая деньги.
Он бесился. Бил кулаком по столу так, что подпрыгивали чашки.
— Принципиальная? Ну-ну. Посмотрим, как ты запоёшь, когда сапоги просятся на свалку, а ты на автобусе на работу ездишь!
Я ездила на автобусе. Маршрут №14, от Ключевой до набережной. Каждое утро. Гена в это время прогревал «Ямаху». Он купил катер в кредит, оформив его на свою сестру, Маргариту. Думал, я не узнаю. А я видела документы в бардачке, когда искала ключи от дачи. Прогресс-4, номер К-22-44-ПТ.
Я посмотрела на свои руки. Кожа стала синюшной, покрылась пупырышками. Нужно двигаться. Я встала и начала ходить по пятачку земли между камнями. Мерная линейка в кармане звякала о пряжку ремня.
Сегодня утром всё началось почти мирно.
— Поехали, Аля, на озеро, — сказал он, непривычно ласково заглядывая в глаза. — Погода — блеск. Посидим на островах, термосок взял. Хватит тебе в своих бумажках киснуть.
Я поверила. Хотела поверить. Хотела, чтобы он снова стал тем Геной, который семь лет назад дарил мне букеты из полевой иван-чая. Я даже рацию не взяла, оставила в бардачке его машины, когда пересаживались в лодку. Ошиблась. Самая глупая ошибка для инспектора с десятилетним стажем — оставить связь.
Мы отошли от причала, и я сразу почувствовала — лодка идет тяжело. Нос задирается больше обычного.
— Что под сланями, Гена? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Снасти, Аля. Просто снасти.
Он врал, не краснея. Когда мы вышли за маяк, он перестал притворяться. Сбросил брезент, и я увидела мешки. Белые, полипропиленовые, из-под сахара. Но из них не сахар сыпался. Из них торчали серебристые хвосты. Лосось. Запрещенный к вылову. И сети — мокрые, в тине. Он только что их «протряс», пока я якобы спала на корме, пригретая утренним солнцем.
— Ты с ума сошел? — я вскочила, лодка качнулась. — Гена, это уголовка! Тут хвостов на двести тысяч ущерба! Разворачивайся!
— Сядь, дура! — он оскалился. — Сейчас выкину товар в камышах, вечером заберу. А ты посидишь, помолчишь. Или ты на мужа рапорт напишешь?
— Напишу, — сказала я тихо. — Сама напишу. И сама опись составлю.
Вот тогда он и толкнул. В его глазах в тот момент не было страха перед судом. В них была уверенность, что женщина, его жена, никуда не денется. Что она — его собственность. И если собственность начала ломаться, её можно просто выкинуть за борт.
Я услышала звук мотора. Тихий, нарастающий. Со стороны города шел катер. Не Гены — Гена ушел в другую сторону. Это был «Касатка», патрульный борт МЧС. Я замахала руками, срывая голос. Сигнальный жилет сработал — светоотражающие полосы вспыхнули под редким лучом солнца.
Через пять минут катер ткнулся носом в камни. С борта спрыгнул Серёжа. Мой напарник. Он выглядел растерянным.
— Алевтина Петровна... Вы как? Мы сообщение получили... Вы серьезно насчет Геннадия?
— Помоги подняться, Серёжа, — я протянула ему руку. Ладонь была ледяной. — И не задавай лишних вопросов. Время — одиннадцать ноль пять. У нас по графику проверка маломерных судов на Четвёртом причале. Мы опаздываем.
Сергей потянул меня на борт. Он старался не смотреть мне в глаза.
— Там полиция уже, — буркнул он, заводя мотор. — Михалыч из водного отдела приехал. Если мы сейчас Гене «ласты завернём», это же скандал на всё управление будет. Может, скажем, что лодка перевернулась?
— Пиши в журнале: одиннадцать десять, принят сигнал о правонарушении, — отрезала я. — Судно «Прогресс-4», бортовой номер К-22-44-ПТ. Подозрение на незаконный вылов водных биоресурсов в особо крупном размере.
Серёжа вздохнул, но открыл планшет.
— Понял. Принято.
Мы летели по волнам. Ветер бил в лицо, высушивая остатки влаги на коже. Я смотрела вперед, туда, где виднелись краны речного порта. Я не чувствовала торжества. Я не чувствовала ненависти. Внутри была только та самая свинцовая тяжесть озера.
Гена думал, что я «неудачница», потому что не умею «жить». Потому что для меня буква закона важнее, чем кусок лососины на ужине. Он так и не понял, что на этой букве закона держится всё — и это озеро, и этот город, и даже его дурацкая жизнь, которую он сейчас сам же и топил.
Я достала линейку и крепко сжала её в кулаке. Сталь была холодной.
— Сейчас замерим, Гена, — подумала я. — Всё замерим. И сети твои, и совесть.
На Четвёртом причале пахло старой соляркой и мокрым бетоном. Это был запах работы — честный, резкий, не терпящий сантиментов. Когда наш катер подошел к пирсу, «Прогресс-4» уже стоял у стенки. Гена стоял на палубе, размахивая руками. Рядом с ним возвышался Михалыч — майор водной полиции, мужик с лицом, вырубленным из карельского гранита.
— Да вы что, мужики! — орал Гена, и его голос разносился над водой, как звук пустой бочки. — Какая рыба? Какая инспекция? Я жену везу, ей плохо стало, я за врачом рванул!
— Где жена-то? — Михалыч лениво сплюнул в воду.
— Да на берегу оставил, на островах! Говорю же, торопился! Сейчас заберу, и всё объясню!
В этот момент я шагнула с борта «Касатки» прямо на бетон. Мои сапоги глухо стукнули. Гена осекся. Его челюсть медленно поползла вниз. Он смотрел на меня так, будто я была привидением из онежских легенд. Мокрая форма облепила тело, волосы слиплись сосульками, но я стояла прямо.
— Здравствуй, Гена, — сказала я. Голос был ровным. — Врача не надо. Надо протокол.
Михалыч посмотрел на меня, потом на Гену, потом снова на меня. В его глазах мелькнуло понимание. Он молча протянул мне папку с бланками.
— Аля, ты чего? — Гена сделал шаг ко мне, но Серёжа, мой напарник, преградил ему путь плечом. — Ты что творишь? Дома поговорим! Ты же понимаешь, что это... это же всё! Кредит, лодка...
— Лодка подлежит конфискации как орудие совершения преступления, статья 258.1 УК РФ, — я прошла мимо него к его катеру.
Я прыгнула на борт «Прогресса». Под сланями, в технологическом отсеке, было тихо. Гена успел прикрыть мешки старым дождевиком. Я откинула его носком сапога.
Белый пластик мешков. Слизь. Резкий запах свежей рыбы.
— Михалыч, фиксируй, — позвала я. — Лосось атлантический (семга). Одиннадцать экземпляров. Все самки, с икрой. Иду на замер сетей.
Я достала из кармана свою линейку. Ту самую, с клеймом. Гена вжался в борт. Его лицо из красного стало землистым. Он больше не орал. Он вдруг стал маленьким и каким-то помятым, как старая газета.
— Аля... ну Аля... мы же... — пролепетал он.
— У тебя ячея на сорок, Гена, а здесь нерестовый запрет до пятнадцатого, — я положила линейку на планширь.
— Подписывай, — я протянула ему ручку.
Гена посмотрел на бумагу, потом на наряд полиции, стоящий на берегу. Он медленно взял ручку, и его пальцы дрожали так, что подпись вышла похожей на кардиограмму помирающего.
— Я с тобой развожусь, — прошипел он, возвращая мне планшет.
— Это твое право, — ответила я. — Серёжа, опечатывай мешки. Вес зафиксирован.
Я сошла на берег. Ноги всё ещё подкашивали, но внутри стало удивительно тихо. Полицейские уводили Гену к служебной «буханке». Он не оборачивался. Я смотрела, как Михалыч закрывает катер на замок и вешает свинцовую пломбу на мотор.
— Домой подбросить, Петровна? — спросил Серёжа, пристраиваясь рядом.
— Нет, — я поправила жилет. — Я на четырнадцатый. У меня смена до шести.
Автобус подошел через пять минут. Я села на заднее сиденье, прислонившись лбом к холодному стеклу. В кармане звякнула линейка.
Новая история каждый день. Подпишитесь.
