Звонок раздался в двадцать два тринадцать. Я не специально засёк, просто смотрел на часы на микроволновке, когда грел себе вчерашнюю гречку, и тут у неё в комнате запиликал телефон. Знакомая мелодия. Четвёртый вечер подряд, одно и то же время, плюс-минус десять минут, как по расписанию.
Женя сняла трубку. Я услышал короткое «да, привет» и шаги. Босые пятки по ламинату, шлёп, шлёп, шлёп. Дверь в спальню закрылась. Щелчок. Тихий, аккуратный. Даже не хлопнула. Как будто так и надо. Как будто это нормально, что жена в десять вечера запирается в спальне с телефоном, а муж стоит на кухне и слушает, как гречка крутится в микроволновке.
Я достал тарелку. Сел за стол. Ложка, соль, кусок хлеба. Гречка была сухая, невкусная, я её ещё позавчера варил и забыл масло положить. Жевал и слушал тишину. За стеной бубнил Женин голос, слов не разобрать, только интонация. Ровная. Спокойная. Деловая почти. Иногда она замолкала, слушала, потом опять говорила. Минут двадцать. Потом дверь открылась, шаги обратно, она зашла на кухню. Налила воды из фильтра, выпила стоя у раковины.
— Кто звонил? — спросил я.
Она поставила стакан.
— По работе.
— В десять вечера?
— Бывает.
И ушла. Вот так. Без паузы, без неловкости. Как будто я спросил, который час, и она ответила. Обычный обмен репликами. Два человека на кухне. Всё нормально.
Но ничего не было нормально, и мы оба это знали.
Меня зовут Костя. Мне тридцать семь лет, работаю сварщиком на стройке, варю металлоконструкции, встаю в пять тридцать, домой добираюсь к семи, если пробки не злые, к восьми. Женя, жена, ей тридцать пять, бухгалтер в управляющей компании, той, что наш район обслуживает. Вместе мы одиннадцать лет, из них восемь в браке. Дочка Настя, пять лет, ходит в садик на Комсомольской, через два дома от нас. Двухкомнатная квартира в панельке на пятом этаже, от Жениных родителей досталась, они в деревню к деду уехали, переписали на дочь. Живём. Жили.
Эти звонки начались недели три назад. Может, раньше, может, я не сразу заметил. Первый раз она ещё что-то такое изобразила, ой, подружка, проблемы у неё, надо поговорить. Второй раз просто встала и ушла в комнату, на ходу бросив: «Мне надо ответить.» Третий раз ничего не сказала. Встала, вышла, закрыла дверь. Всё.
И вот это молчание, это отсутствие объяснений, оно было хуже, чем любое враньё. Когда врут, хотя бы стараются. Значит, боятся. Значит, им не всё равно, что ты подумаешь. А когда человек перестаёт врать, но не потому что стал честным, а потому что ему уже неважно, веришь ты или нет... Вот тогда становится по-настоящему холодно.
Я не устроил скандал. Не схватил её за руку, не вырвал телефон, не закричал «кто это?!». Я вообще не из крикливых. Серёга, напарник мой, он говорит: «Костян, ты как сейф. Всё внутри, снаружи железо.» Смешно. Только внутри этого сейфа последние три недели такое творилось, что я по ночам лежал и потолок считал. Трещины на штукатурке. Одна большая, от угла к люстре, и три маленьких, как ветки. Я их выучил наизусть.
На следующий день, это была среда, я пришёл с работы раньше обычного. На стройке кран встал, смену сократили. Зашёл в квартиру, в прихожей тишина. Настя у бабушки, Женя ещё не вернулась. Я разулся, прошёл на кухню и увидел на столе её ежедневник. Обычная тетрадка, синяя, в клетку, она туда рабочие дела записывала, платежи, даты, цифры всякие бухгалтерские. Тетрадка была открыта. На странице, среди столбцов с числами, внизу, мелким почерком: «Артём, ср. 18:00, документы».
Артём. Какой Артём? У неё на работе нет никакого Артёма, я всех знаю, она десять раз рассказывала: Тамара Львовна, Ирка, Виталик из отдела кадров. Никакого Артёма.
Я не стал закрывать тетрадку. Оставил как было. Переоделся, включил телевизор, сел с пультом. Когда Женя пришла в шесть, я уже смотрел какую-то передачу про ремонт, где мужик с бородой клеил плитку в ванной и объяснял, почему затирка должна быть эпоксидная.
— Привет, — сказала Женя из прихожей.
— Привет. Настю забрала?
— Мама привезёт к восьми.
Она прошла в комнату. Я слышал, как она переодевается, звякнули плечики в шкафу. Потом зашла на кухню, увидела тетрадку на столе. Взяла. Спокойно, без суеты. Закрыла, положила в сумку. Ни взгляда в мою сторону. Ни секунды замешательства.
— Есть будешь? — спросила она.
— Буду.
— Я курицу пожарю.
— Давай.
Обычный вечер. Курица на сковородке, запах масла и чеснока. Женя резала лук, нож стучал по разделочной доске, ровные быстрые удары. Она хорошо готовила. Всегда хорошо готовила. Даже сейчас, когда между нами происходило что-то, чему я не мог найти название, она жарила курицу с луком и морковкой, и на кухне пахло домом, и можно было на секунду закрыть глаза и поверить, что всё в порядке.
Но в двадцать два ноль семь зазвонил телефон. И она вытерла руки (посуду к тому моменту уже домыла), взяла его со стола и вышла из кухни. Дверь в спальню. Щелчок.
Настя спала в детской. За стеной тикали часы, круглые, с Микки-Маусом, Женины родители подарили. Я стоял в коридоре между кухней и спальней и слушал. Бубнёж. Ровный голос жены. Иногда пауза. Иногда что-то похожее на «да, я поняла» и «нет, это я сама решу». Ни смеха. Ни шёпота. Ни того воркующего тона, который бывает, когда женщина говорит с мужчиной, который ей нравится.
Это меня сбивало. Если бы она шептала, хихикала, прятала телефон под подушку, мне было бы проще. Проще назвать это тем, чем оно выглядело. Но она говорила так, как говорят с... ну, с начальником. Или с врачом. Деловито.
Двадцать минут. Дверь открылась. Она вышла.
— Спокойной ночи, — сказала, проходя мимо.
— Марин... то есть Жень.
Она остановилась. Обернулась. Я стоял в полутёмном коридоре, свет из кухни падал мне в спину, а её лицо было в тени.
— Что?
— Нам надо поговорить.
— О чём?
— Ты знаешь о чём.
Пауза. Она стояла, привалившись к стене, в домашних штанах и футболке, волосы забраны в хвост. Красивая. Даже сейчас. Даже так. Скулы высокие, глаза тёмные, серьёзные. Одиннадцать лет я смотрю на это лицо и до сих пор замечаю, какие у неё ресницы. Вот дурак.
— Костя, я устала, — сказала она. — Давай завтра.
— Ты каждый день «давай завтра». А завтра опять звонок в десять, и ты опять уходишь.
— И что?
— Как «и что»? Жень, ты серьёзно?
— Абсолютно. Мне звонят. Я разговариваю. В чём проблема?
Я открыл рот и закрыл. Потому что она спрашивала это так, будто действительно не понимала. Будто это я ненормальный, раз задаю вопросы. И на секунду, вот честно, на секунду я подумал: а может, правда по работе? Может, аудит какой-нибудь, проверка, она же бухгалтер, у них бывает.
— Кто такой Артём? — спросил я.
Вот тут она качнулась. Чуть-чуть. Едва заметно. Как от порыва ветра.
— Откуда ты...
— Тетрадка на столе лежала. Открытая.
Она потёрла переносицу. Закрыла глаза на секунду. Открыла.
— Это по работе, Костя.
— Бухгалтер звонит по работе в десять вечера мужику по имени Артём, запершись в спальне. Каждый день. Три недели.
— Не каждый день.
— Через день. Хочешь, посчитаю?
Тишина. Часы с Микки-Маусом в Настиной комнате тикали так громко, что я слышал каждый удар.
— Я не обязана тебе отчитываться за каждый звонок, — сказала Женя. Тихо. Твёрдо.
— Не обязана. Но раньше ты хотя бы считала нужным что-то сказать. «Подружка звонит», «по работе», что угодно. А теперь просто встаёшь и уходишь. И мне от этого «просто» хуже, чем от любого вранья.
— Потому что когда я говорила «подружка звонит», ты всё равно не верил. Я видела. По глазам.
— А с чего мне верить, если ты запираешь дверь?
— Я не запираю.
— Закрываешь. Плотно. С щелчком. Это то же самое.
Она отвернулась. Пошла в ванную. Зашумела вода. Разговор окончен. Опять.
Я стоял в коридоре и чувствовал, как внутри что-то сжимается, как пружина, которую давят и давят, а она всё не ломается, только скрипит. Пошёл на кухню. На полке над мойкой стояла кружка, белая, с красной надписью «Папа №1». Настя подарила на двадцать третье февраля, сама выбирала в «Фикс Прайсе», Женя потом рассказывала, как дочка полчаса между полками бегала, выбирала. Кружка стояла на видном месте, я из неё каждое утро кофе пил.
Взял её. Налил воды. Выпил. Поставил обратно. Лёг на диван в зале, не стал идти в спальню. Накрылся пледом, включил телефон, полистал новости. Ничего не видел. Буквы плыли.
На работе на следующий день Серёга заметил.
— Костян, ты чего? Лицом в сварку окунулся?
— В смысле?
— Ну, глаза красные. Не спал, что ли?
— Спал.
— Ну-ну.
Мы сидели в бытовке, обед, пластиковый стол, термосы, бутерброды. За окном стройка гудела, кран поехал, экскаватор ковырял котлован. Пахло бетоном, железом, сигаретным дымом от Лёхи из третьей бригады, который вечно курил у двери.
— Серёг, ты когда с Танькой разводился, она тебе говорила заранее?
Серёга перестал жевать. Посмотрел на меня. Положил бутерброд.
— Ты к чему?
— Да просто. Интересно.
— «Просто интересно» с такой рожей не бывает. Что у тебя?
— Ничего.
— Костян. Я тебя двенадцать лет знаю. Ты «ничего» говоришь, когда дом горит. Давай.
Я помолчал. Отпил чай из термоса. Тёплый, сладкий, Женя заваривала утром. Как каждое утро. Она мне термос собирала каждый божий день. Чай, два бутерброда с колбасой, иногда яблоко. Даже сейчас. Даже когда вечерами запирается с телефоном и говорит с неизвестным Артёмом. Утром она всё равно режет колбасу и наливает чай. И от этого раздвоения у меня голова шла кругом.
— Женя по вечерам с кем-то созванивается, — сказал я. — Каждый день. Уходит в комнату, закрывает дверь. Не объясняет.
Серёга присвистнул. Тихо, сквозь зубы.
— Давно?
— Три недели.
— Ты спрашивал?
— Спрашивал. «По работе», и всё.
— Ну, может, правда по работе.
— Серёг.
— Ну что «Серёг». Я что, не мужик? Понимаю. Но может, ты накручиваешь. Бухгалтерия, год конец квартала, налоговая, то-сё.
— Она дверь закрывает.
— А ты б хотел, чтоб при тебе рабочие вопросы обсуждала? Может, там цифры секретные какие.
Я посмотрел на него. Он пожал плечами. Поднял бутерброд, откусил. С набитым ртом сказал:
— Проверь, если так мучаешься.
— Как?
— Ну, приди домой неожиданно. Послушай под дверью. Посмотри телефон, когда уснёт. Мало ли.
— Я не буду под дверью стоять.
— Тогда спроси прямо. Не «кто звонил», а «у тебя кто-то есть?».
— А если скажет «нет»?
— Тогда поверишь или нет. Твой выбор.
Хороший совет. Простой. Прямой вопрос, прямой ответ. Только в жизни так не работает. Прямые вопросы задают, когда готовы к прямым ответам. А я не был готов. Потому что если она скажет «да», мне нужно будет что-то делать. Вставать и идти куда-то. А идти мне некуда. Квартира Женина. Родители мои в Саратове, четырнадцать часов на поезде. Снимать на мою зарплату... ну, комнату, может, где-нибудь в Заречье, где горячей воды по расписанию. И Настя. Настя останется с ней. А я буду как Серёга после развода: каждую вторую субботу папа, мороженое в парке, «ну что, как в садике?», неловкое молчание на качелях и пустая квартира вечером.
Нет. Пока не готов.
Пришёл домой. Женя на кухне, Настя за столом рисует. Фломастеры раскатились по всей клеёнке, бумага, альбом. Она рисовала дом: квадрат, треугольная крыша, два окна, труба с дымом. В окнах три фигурки. Мама, папа, дочка. Классика.
— Пап, смотри! — подбежала, ткнула рисунком мне в живот.
Я присел на корточки. Взял лист. Бумага была тёплая, от её ладошек.
— Красиво, Насть. Это кто?
— Это мы! Вот ты, вот мама, вот я. И кот.
— У нас нет кота.
— Будет! Мама обещала!
Я посмотрел на Женю. Она стояла у плиты, помешивала что-то в кастрюле. Суп, пахло картошкой и укропом.
— Ты обещала кота?
— Настя, я сказала «посмотрим», — Женя не обернулась. — «Посмотрим» и «обещала» это разные вещи.
— Ну мааам!
— Ешь суп, потом поговорим про кота.
Я сел за стол. Настя залезла на свой стул, колени под себя, как всегда. Женя разлила суп. Горячий, с паром. Поставила передо мной тарелку. Хлеб нарезала. Ложки положила.
Обычный ужин. Семейная история, как из учебника. Мама, папа, дочка. Суп на столе, рисунок на холодильнике (Настя тут же побежала вешать, магнитом прижала). Всё на месте. Всё как надо. Только я сидел и думал: через три часа зазвонит телефон. И она встанет. И уйдёт. И закроет дверь.
— Вкусный суп, — сказал я.
— Спасибо.
— Мам, а можно мне ещё хлеба?
— Возьми сама, ты уже большая.
Настя потянулась через стол, чуть не опрокинула солонку. Женя перехватила, поправила. Наши руки на секунду соприкоснулись, её пальцы были горячие от кастрюли. Она отдёрнула руку. Быстро. Незаметно для Насти. Но я заметил.
После ужина купал Настю. Она плескалась, пускала пузыри из шампуня, уточка жёлтая плавала в пене. Я сидел на краю ванны, подстраховывал.
— Пап, а почему вы с мамой не разговариваете?
Дети всё видят. Всё. Даже то, что взрослые прячут.
— Мы разговариваем, Насть.
— Неа. Вы раньше смеялись. А теперь нет.
— Мы... просто устали. Работа.
— Когда я устаю, я плачу. А вы молчите.
Я намылил ей голову. Осторожно, чтобы в глаза не попало. Она зажмурилась, откинулась назад, я придержал затылок ладонью. Маленький, мокрый, тёплый затылок. Волосы тонкие, как пух.
— Мы не будем молчать, — сказал я. — Обещаю.
— И кота заведём?
— И кота.
Уложил её. Почитал сказку про медведя, который потерял шляпу. Она уснула на третьей странице, рот приоткрыт, одеяло сбилось. Я поправил, выключил ночник, тот самый, в форме гриба, оранжевый, который она боится выключать на ночь, потому что «темно и странно». Постоял у двери. Из-за стены слышал телевизор в зале, Женя смотрела что-то.
В двадцать один сорок пять я заварил чай. Сел на кухне. Ждал. Как на работе ждёшь конца смены: знаешь, что придёт, просто считаешь минуты.
Двадцать два ноль два. Звонок.
Женя в зале. Я слышал, как она взяла трубку. «Алло. Да, удобно.» Шаги. Спальня. Щелчок.
Я встал. Тихо, в носках, прошёл по коридору. Встал у двери спальни. Не у самой двери, а в метре, у стены, где стоит шкаф. Прижался спиной к шкафу. Сердце стучало так, что, казалось, весь подъезд слышит.
Женин голос за дверью. Тихий, но слышно.
— ...нет, он не знает. И не надо ему пока. Я сама скажу, когда будет готово.
Пауза. Она слушала.
— Артём, я понимаю, но мне нужно ещё неделю. Настя... Нет, Настю я не хочу трогать, это я уже говорила. С ней всё решу отдельно.
У меня ноги стали ватные. Прислонился к шкафу плотнее, чтобы не сползти. В горле пересохло.
— Документы привезу в пятницу. Да, все три. Свидетельство, копии, выписка. Что ещё? Ладно, записала. Хорошо. До пятницы.
Шаги к двери. Я отошёл, быстро, бесшумно, метнулся на кухню, сел за стол. Схватил телефон, уткнулся в экран. Когда она вошла на кухню, я листал какую-то ерунду, подборку самых больших рыб мира, первое, что попалось.
— Ложишься? — спросила она.
— Скоро.
— Ладно. Спокойной ночи.
— Спокойной.
Она ушла. Я сидел. Телефон в руках, экран светился, а я не видел ни букв, ни картинок. «Документы», «свидетельство», «копии», «выписка». Не надо быть следователем. Не надо быть умным. Достаточно быть мужиком, который одиннадцать лет женат.
Она собирала документы на развод. Вот что это за звонки. Вот кто такой Артём. Не любовник. Юрист. Она не изменяла мне. Она уходила от меня. Тихо. Аккуратно. По закону. Со всеми бумажками. Без скандалов, без битых тарелок, без «ты мне всю жизнь испортил». Просто папка с документами в пятницу, и всё.
И знаешь, что хуже всего? Мне было бы легче, если бы у неё кто-то был. Если бы она влюбилась, потеряла голову, сходила с ума от страсти. Это хотя бы понятно. Это про чувства. А тут... тут она спокойно, методично, неделя за неделей, готовила выход из нашей семьи, как увольнение с работы. Заявление, обходной лист, передача дел. Ничего личного.
Ночью я опять не спал. Лежал на диване. Плед колючий, на нём катышки, Женя давно собиралась выбросить и купить новый, да так и не купила. За окном шумела дорога, машины, грузовые, они по нашей улице ночью ходят, потому что объездной закрыт на ремонт. Фары скользили по потолку, по тем самым трещинам, которые я уже мог нарисовать с закрытыми глазами.
Она не изменяла. Это крутилось в голове. Она не изменяла. Но она решила уйти. Без меня. Не спросив. Не поговорив. Не дав шанса. Просто приняла решение, нашла юриста и начала готовить бумаги. А я три недели сидел и думал, что у неё кто-то есть. Ревновал. Мучился. Считал чужие звонки. Дурак.
Нет. Не дурак. Хуже. Муж, от которого жена уходит, потому что даже не считает нужным обсуждать.
В пятницу. Она сказала «в пятницу». Сегодня среда. Два дня. Два дня до того, как она отвезёт документы, и всё станет официальным. Бумага, штамп, подпись. Конец.
Четверг прошёл как в тумане. Я варил на стройке швы, и Серёга два раза меня окликнул, потому что я сидел и смотрел в стену.
— Костян, ты точно в норме?
— В норме.
— Ты шов перекосил.
— Переварю.
— Да не в шве дело. Ты как зомби. Что с Женькой?
Я снял маску. Посмотрел на Серёгу. Он стоял в спецовке, рукавицы под мышкой, лицо закопчённое.
— Серёг, если бы Танька тебе не сказала, что уходит, а ты бы сам случайно узнал. Что бы ты сделал?
— В смысле?
— Ну, если бы она молча, за твоей спиной, собрала вещи. Документы. Всё подготовила. А ты бы узнал случайно.
Он почесал затылок.
— Я бы... Ну, блин. Обидно было бы. Но я бы спросил: почему мне не сказала?
— И что бы она ответила?
— Танька? Танька бы сказала, что я бы начал орать и она этого не хотела. И была бы права, между прочим.
Я кивнул. Надел маску. Включил аппарат. Дуга зашипела, металл поплыл, искры полетели. За жужжанием сварки можно думать. Никто не услышит.
Вечером я не поехал домой сразу. Зашёл в магазин на углу, «Магнит», тот, что у остановки. Купил продукты. Курицу, картошку, морковь, лук. Сметану. Хлеб. Яблоки, Настя любит зелёные, кислые. Пакет нёс в одной руке, в другой рабочая сумка. Тяжело. Но мне нужно было тяжело. Физически, руками, спиной, чтобы не думать.
Дома Настя рисовала (опять), Женя гладила бельё. Утюг шипел, запах горячей ткани, стопка выглаженных Настиных платьев на стуле. Всё как обычно. Всё как всегда.
— Я продукты купил, — сказал я из прихожей.
— Хорошо. Разложи, я занята.
Я разложил. Курицу в холодильник, картошку под мойку, яблоки в вазу на столе. Зелёные. Кислые.
— Пап! Пап! — Настя прибежала. — Смотри, я нарисовала кота!
Кот был фиолетовый, с тремя ногами и хвостом, похожим на змею. Я присел, взял рисунок.
— Красавец. Как назовём?
— Пуся!
— Пуся. Хорошее имя.
— Когда мы его заведём?
— Скоро, Насть. Скоро.
Она убежала дорисовывать Пусе четвёртую ногу. Я остался на корточках. Кухня пахла горячим бельём и яблоками. За окном начинался дождь, первые капли застучали по жестяному отливу, звук такой, будто кто-то сыплет горох.
В десять ноль ноль звонок. Женя выключила утюг (она ещё гладила, в этот раз мою рубашку, голубую, рабочую, я ходил в ней на совещания с прорабом). Положила утюг. Взяла телефон. Посмотрела на экран. Посмотрела на меня. Впервые за три недели посмотрела на меня в момент звонка.
— Мне надо ответить, — сказала она.
— Я знаю.
Что-то в моём голосе. Или в лице. Она застыла у гладильной доски, телефон светился в руке, звонок продолжался.
— Костя...
— Ответь. Я подожду.
Она смотрела на меня ещё секунду. Потом приняла вызов.
— Алло. Артём, перезвоню через пять минут.
Положила трубку. Поставила телефон на гладильную доску. Между нами было два метра кухни: стол, два стула, линолеум в мелкий квадратик, который мы стелили вместе, когда въезжали, я мазал клей, она прижимала.
— Ты знаешь, — сказала она. Не вопрос. Утверждение.
— Да.
— Откуда?
— Стоял у двери. Вчера. Слышал про документы, пятницу, свидетельство.
Она закрыла глаза. Открыла. В них не было ни страха, ни вины. Только усталость. Такая, от которой не спишь, а наоборот, засыпаешь, потому что бороться больше нет сил.
— Я хотела сама сказать, — произнесла она.
— Когда? Когда повестка в суд придёт?
— Нет. На этой неделе. После того как документы будут готовы.
— Чтобы я уже ничего не мог изменить?
Она помолчала. Дождь за окном усилился, капли барабанили часто, дробно. В детской было тихо, Настя уснула.
— Костя, а что ты можешь изменить?
Этот вопрос. Он ударил не сразу, а с задержкой, как эхо. Что я могу изменить. Я стоял и думал, и не находил ответа, и от этого становилось холодно, несмотря на натопленную кухню.
— А ты мне шанс давала? — спросил я. — Хоть раз за эти... сколько? Месяц? Два? Ты приняла решение одна, как будто меня нет.
— Костя, тебя и не было. Тебя два года не было.
— Я каждый день дома.
— Ты каждый день дома, и тебя нет. Ты приходишь, ешь, смотришь телевизор, ложишься. Мы с тобой последний раз по-настоящему разговаривали... я не помню когда. Месяц? Полгода? Я тебе говорила, что мне плохо. В сентябре говорила. Помнишь?
Сентябрь. Я напрягся. Что-то было в сентябре. Она сидела на кухне, плакала. Я спросил «что случилось?», она сказала «мне одиноко с тобой рядом», я сказал «ну, ты преувеличиваешь, просто осень, все хандрят», и пошёл чинить кран в ванной. Я помнил. Сейчас помнил. Тогда не придал значения.
— Помню, — сказал я.
— А в ноябре? Когда я предложила сходить куда-нибудь вдвоём, без Насти? Ты сказал: «Куда? Денег нет на рестораны».
— Ну, их правда не было.
— Я не про ресторан просила, Костя! В кино, на прогулку, в парк! Бесплатно! Мне нужно было, чтобы ты посмотрел на меня и увидел не мебель, а живого человека!
Голос поднялся. Она осеклась. Прислушалась, не проснулась ли Настя. Тишина из детской. Хорошо.
— Я пыталась, — сказала она тише. — Я правда пыталась. Я тебе говорила. Не намёками, прямым текстом. «Мне одиноко.» «Поговори со мной.» «Обними меня.» А ты кивал и уходил в телевизор. Или в телефон. Или на балкон с сигаретой. И я устала стучать в закрытую дверь.
Я молчал. Потому что она была права. Не во всём. Но во многом.
— И ты решила уйти.
— Да.
— Не поговорив.
— Я разговаривала. Полтора года. Ты не слышал.
Дождь лупил по стёклам. На кухне горела одна лампа, та, что над столом, жёлтая, тусклая, абажур матерчатый, ещё от Жениной бабушки достался. В этом свете всё казалось старым, мягким, уставшим. Стены, мебель, мы.
— А Артём, это юрист? — спросил я, хотя знал ответ.
— Да. По семейным делам. Мне Ирка с работы посоветовала. Она через него с мужем разводилась.
— У тебя никого нет?
— Господи, Костя. Нет. Никого.
— А я три недели думал...
— Я знаю, что ты думал. Потому и не прятала звонки. Чтобы ты наконец спросил. Чтобы хоть что-то тебя зацепило, проснулся. Потому что на «мне одиноко» ты не реагировал. Может, на ревность среагируешь.
Вот оно. Вот что это было. Не наглость. Не равнодушие. Провокация. Она специально не пряталась. Специально не объясняла. Ждала, когда я задам вопрос. Когда мне станет не всё равно.
— И что? — сказал я. — Среагировал. Три недели потерял на то, чтобы себя накрутить. Мог бы спросить в первый вечер.
— Мог бы. Но ты молчал. Как всегда. Молчал, терпел, жевал свою гречку и молчал. Вот этого я больше не могу.
Она села на стул. Тяжело, как после длинной дороги. Руки на коленях, плечи опущены. Я смотрел на неё и видел не ту Женю, которую считал виноватой. Другую. Женщину, которая два года кричала в пустоту и охрипла.
— Жень, — сказал я. — Давай по-честному.
— Давай.
— Я знаю, что я... не подарок. Знаю, что молчу. Что ухожу в себя. Что ты говорила, а я не слышал. Но ты же и мне не давала шанса, понимаешь? Ты решила одна. Нашла юриста, собрала бумаги. За моей спиной. Это разве про нас? Про нашу семью? Мы одиннадцать лет вместе, а ты с юристом о Насте разговариваешь, а не со мной.
Она подняла глаза. Мокрые. Первый раз за три недели я увидел слёзы.
— А что бы ты сделал, если бы я пришла и сказала: «Костя, я хочу развестись»?
— Не знаю.
— Вот и я не знаю. Поэтому Артём.
Тишина. Дождь стих. Внезапно, как выключили. За окном капало с козырька, редкие капли, тяжёлые.
Я сел напротив неё. На тот стул, на котором обычно сидел Костя. То есть, на котором я всегда сидел. За этим столом. На этой кухне. Одиннадцать лет.
— Жень, а если бы я услышал. Если бы тогда, в сентябре, не пошёл чинить кран, а сел и поговорил. Было бы по-другому?
— Не знаю, Костя. Честно, не знаю. Может, да. А может, мы бы всё равно пришли сюда, только позже.
— Но ты не дала нам это узнать.
Она вытерла глаза тыльной стороной ладони. Грубо, по-детски.
— А ты не дал мне повода верить, что будет по-другому.
Мы сидели и смотрели друг на друга. Стол между нами, клеёнка в мелкий цветочек (Женя выбирала, я хотел однотонную, но она сказала «с цветочками веселее»). На холодильнике Настин рисунок: дом, мама, папа, дочка. И фиолетовый кот Пуся с четырьмя ногами.
— Не вези документы в пятницу, — сказал я.
— Костя...
— Подожди. Не вези. Дай мне месяц. Один месяц. Если через месяц ты скажешь, что ничего не изменилось, я сам подпишу всё, что нужно. Без споров, без суда, без перетягивания Насти. Но дай мне шанс. Один. Потому что ты мне его не давала. Ты говорила, а потом ушла к юристу. А я прошу: дай мне попробовать.
Она молчала. Долго. Часы на стене тикали, часы с Микки-Маусом, которые было слышно даже из кухни. Кран капал, тот самый, который я чинил в сентябре вместо того, чтобы слушать жену.
— Я устала надеяться, — сказала она наконец. — Каждый раз, когда надеешься и ничего не меняется, потом ещё больнее.
— Я знаю.
— Ты не знаешь. Ты молчал. Ты не знаешь, каково это, когда говоришь человеку «мне плохо», а он идёт чинить кран.
Удар. Точный. Я его заслужил.
— Ты права, — сказал я. — Я не знаю. Но я хочу узнать.
Она встала. Подошла к мойке. Включила воду. Набрала стакан, выпила. Стояла спиной ко мне, и я видел, как дрожат её плечи. Не от плача. От напряжения. Как человек, который держит что-то тяжёлое и вот-вот уронит.
— Один месяц, — сказала она, не оборачиваясь.
— Один.
— И если ничего...
— Тогда я уйду. Сам. Без юристов.
Она обернулась. Посмотрела на меня. Глаза красные, лицо осунувшееся, но в нём было что-то, чего я не видел давно. Не надежда. Нет. Что-то перед надеждой. Как предрассветная серость перед тем, как станет видно, будет день солнечным или нет.
— Хорошо, — сказала она.
Я кивнул. Встал. Подошёл к полке над мойкой. Снял кружку «Папа №1». Белую, с красной надписью. С тем самым сколом на ручке, который появился, когда Настя уронила её на пол, а потом расплакалась, и мы с Женей полчаса клеили, чтобы дочка не расстраивалась. Кружка была целая. Со шрамом, но целая.
Я налил в неё воды. Выпил. Поставил обратно на полку.
— Я починю кран, — сказал я. — Сейчас. Тот, который капает.
— Костя, полдвенадцатого ночи.
— Ну и что. Не засну всё равно.
Она чуть качнула головой. Не улыбнулась. Но и не отвернулась.
Я полез под мойку за разводным ключом. Труба была холодная, мокрая. Кран капал, ритмично, как метроном. Я открутил вентиль, заменил прокладку. Закрутил обратно. Открыл воду. Проверил. Тишина. Ни капли.
Женя стояла у двери кухни и смотрела.
— Больше не капает, — сказал я.
— Вижу.
За окном было тихо. Дождь кончился. В лужах во дворе отражались фонари, жёлтые пятна на чёрной воде. Из детской не доносилось ни звука: Настя спала, рот приоткрыт, одеяло сбилось, ночник-гриб горел оранжевым. А мы стояли на кухне, друг напротив друга, и между нами было два метра линолеума в мелкий квадратик и одиннадцать лет, из которых последние два были тишиной.
Я положил ключ на стол. Вытер руки полотенцем. Посмотрел на неё.
— Жень, я не буду говорить красивые слова. Я их не умею. Но завтра я приду с работы и мы поужинаем. Вместе. И я спрошу, как прошёл твой день. И послушаю ответ. Целиком. До конца. Это немного. Но это начало.
Она стояла, прислонившись к косяку. В домашних штанах. В футболке с растянутым воротом. С красными глазами и мокрыми ресницами. Моя жена. Одиннадцать лет.
— Ладно, — сказала она. Тихо.
На часах было двадцать три сорок семь. Дом молчал. Соседи давно спали. За стеной сопела Настя. На холодильнике висел рисунок с фиолетовым котом. На полке стояла кружка «Папа №1» со сколом на ручке.
Женя ушла в спальню. Я остался на кухне. Сел. Положил руки на стол, на клеёнку с цветочками. И сидел. Не думал. Не планировал. Просто сидел в тишине, которая впервые за три недели была не враждебной, а просто тишиной.
Телефон на гладильной доске не звонил.
Дорогие читатели! 👍 Поставьте лайк👍, если история зацепила!
Что бы вы сделали на моём месте? Расскажите в комментариях 👇
Завтра новая история в ДЗЕН — заходите и подписывайтесь!