Аэропорт Жуковский. Утро. Я стою у панорамного окна аэровокзала с пластиковым стаканом кофе, который правильнее было бы назвать горячей коричневой водой. По рулёжке медленно, с достоинством немолодого человека, катится Як-40. Маленький, трёхдвигательный, с характерным силуэтом, который не спутаешь ни с чем. Разработан в 1966 году. Летит в 2025-м. Никуда не торопится.
На другой стороне полосы — Ил-76. Несколько штук, военно-транспортные, стоят как слоны на водопое. Рядом — округлые бока Ил-86, широкофюзеляжные, почти забытые. А прямо перед терминалом — Ту-214. Современные, аккуратные, вполне приличные на вид.
Я ожидал почувствовать неловкость. Что-то вроде: ну вот, снова летим на металлоломе, пока весь мир на Airbus. Но почувствовал я совершенно другое.
Страна, у которой было всё своё — и которая от этого отказалась
СССР строил самолёты полностью. Не «собирал из компонентов» — именно строил: от выплавки алюминия до последнего винтика в авионике. Своя металлургия, свои двигатели, своя электроника, свои лётные школы, свои заводы по всей стране от Воронежа до Ташкента. Полный цикл. Никакой зависимости от того, откроют ли Ормузский пролив или не откроют, продадут ли Тайвань чипы или решат не продавать.
Это была не просто промышленность. Это была суверенная транспортная цивилизация.
Потом пришли девяностые. И выяснилось, что Boeing летит мягче, Airbus выглядит современнее, а западные лизинговые схемы позволяют получить самолёт почти бесплатно — если не считать того, что ты навсегда становишься зависим от запчастей, сертификации и доброй воли поставщика.
Авиационная промышленность не умерла за один день. Она просто перестала быть нужной. Заводы простаивали. Конструкторские бюро выживали как могли. Инженеры уходили в торговлю. И за двадцать лет страна, делавшая всё своё, разучилась делать почти всё.
Об этом и о том, что я вижу в дороге — в Телеграм | MAX.
Почему мне стало неловко — но не за Як-40, а за себя
Признаюсь в одном. В прошлый раз, когда я летел на советском самолёте — году в 2019-м, где-то на внутреннем рейсе — я сфотографировал салон и отправил другу с подписью «смотри на чём я лечу, ужас». Друг поставил смеющийся смайлик. Я тоже посмеялся.
Сейчас я стою у окна в Жуковском и думаю: а над чем, собственно, мы смеялись? Над тем, что самолёт сделан полностью внутри одной страны без единой иностранной детали? Над тем, что он летает уже шестьдесят лет и никуда не собирается деваться?
Мы смеялись над независимостью. Потому что она выглядела старомодно.
Независимость редко выглядит современно. Зато она работает, когда всё остальное перестаёт.
Тайваньский чип, Ормузский пролив и один неудобный вопрос
Современная глобальная авиация держится на цепочках поставок такой сложности, что любой сбой в любом звене останавливает производство самолётов на другом конце планеты. Около 90% самых сложных микрочипов в мире производит одна компания на одном острове — TSMC на Тайване. Boeing и Airbus зависят от сотен поставщиков из десятков стран. Закрой один пролив, введи одни санкции, случись один политический кризис — и крупнейшие авиапроизводители мира начинают нервничать.
Як-40 не знает слова «санкции». Ему не нужен тайваньский чип. Ему нужен керосин, руки механика и взлётная полоса.
Это не значит, что советская модель была лучше во всём. Самолёты были шумные, тесные, топлива жгли вдвое больше нормы. Но они были свои. Полностью. Без условий и оговорок.
И пока в 2019–2020 годах Boeing дважды заземлял свой 737 MAX из-за программных сбоев — самолёт, который убил 346 человек, — старый Як-40 продолжал летать. Не потому что он лучше. А потому что в нём нечему ломаться программно.
Вернётся ли это — или мы уже всё проели
Ту-214, стоящий у терминала, — это попытка ответа. Россия возобновляет производство, наращивает выпуск, снова вкладывает в авиапром. Это правда. Но между «возобновить производство» и «восстановить полный цикл» — пропасть в двадцать лет потерянных компетенций, разошедшихся инженеров и закрытых заводов.
Промышленная память — странная вещь. Её нельзя скачать. Её нельзя купить. Она живёт в руках конкретных людей, в традициях конкретных КБ, в культуре конкретных заводов. И когда эта цепочка рвётся — её очень трудно склеить заново.
Я смотрю на Як-40, который разворачивается у торца полосы, и думаю: этот самолёт — живое доказательство того, что когда-то умели. Не идеально. Но полностью своё.
Может, всё вернётся. Может, Ту-214 через двадцать лет будет летать так же буднично, как сейчас летает Як-40. А может, мы уже проели то, что строили десятилетиями, и новый полный цикл — это проект не на годы, а на поколения.
Больше таких наблюдений из дороги — в Телеграм | MAX.
Есть вещи, которые выглядят устаревшими, пока не становятся единственными работающими.
Як-40 выруливает на полосу. Двигатели — все три, хвостовые — набирают звук. Кто-то рядом со мной у окна говорит вполголоса: «Смотри, антиквариат полетел».
Я не стал отвечать. Просто смотрел, как он разгоняется — уверенно, без спешки — и уходит в небо.
Вопрос, который я так и не решил для себя: можно ли вернуть промышленный суверенитет, если однажды от него отказался — или это как девственность, второй раз не бывает? И есть ли в мире хоть одна страна, которой это удалось?
Мой ответ — там. → Телеграм | MAX