Он помнит эту ромашку до сих пор. Засохшую, с облетевшими лепестками — он хранил её в старой книге много лет.
Всё началось за полтора часа до неё.
— Денис, смотри, — Оля остановилась перед кованой оградой. — Какой красивый и богатый дом.
Трёхэтажный особняк из новёхонького кирпича, панорамные окна, подсветка фасада. Огромный ухоженный двор с дорожками и дизайнерским садом. Даже в темноте видно — каждая деталь стоит больше его стипендии за год.
— Красивый, правда? — в её голосе мечтательность. — Представляешь, как здесь уютно?
Он не хотел злиться. Но что-то кольнуло под рёбрами — то самое, молодое, когда чужое благополучие выглядит как личное оскорбление.
— Тут живёт ворьё, Оля.
Она повернулась резко, не поняв.
— Честным трудом на такое не заработать, — он кивнул на окна. — Ты посмотри.
— С чего ты взял? Люди работают, вкалывают годами…
— И траву наверняка поливают минеральной водой. По два раза в день.
— Ты просто завидуешь.
— Я?
— Ты. Вечно у тебя все виноваты. Богатые — воры, бедные — дураки. А сам ты кто? Пока еще студент без гроша за душой. Сидишь на шее у родителей, и единственное твоё достижение — уметь оскорблять тех, кто чего-то добился.
— Поди на Рублёвке тоже одни честные работяги живут, так думаешь? Может продашься кому-нибудь из них? Зачем я тебе такой нищий?
— Денис, прекрати.
— Что прекратить? Говорить правду?
— Я тебе расскажу про твою нищенскую психологию, — она остановилась посреди тротуара. — Мой дядя построил дом под Тверью. Пятнадцать лет вкалывал, в мороз и дождь. Он тоже вор?
— Я не про твоего дядю.
— Ты про всех. Тебе бы в восемнадцатом веке родиться. Ты бы декабристов ненавидел за то, что у них шубы дорогие.
— Оля…
— Всё. — Она подняла руку. — Мне через пять минут на курсы. Иди домой.
— Я доведу тебя до здания.
— Не надо. Ты уже довёл. До ручки.
Она развернулась и зашагала быстро, не оборачиваясь. Светлая куртка мелькнула в темноте и скрылась за дверью серого здания.
Денис закурил, стрельнув у прохожего сигарету — бросил две недели назад, но сейчас плевать. Прислонился к фонарю. Ветер пробирал куртку.
Он думал о её руках — маленьких, с обкусанными ногтями. О её смехе — хрипловатом, который она прятала в шарф. О том, как однажды она сказала мечтательно, когда они валялись на диване в фойе института. Было тихо. У нее отменили пару, а он решил прогулять философию. Она сказала: «Хочу дом с большими окнами. Чтобы утром было много света». Тогда он поцеловал её в макушку. А сейчас понял: он никогда не сможет дать ей такие окна, какие она хочет. Где он возьмет ТАКОЕ богатство!
И от этого стало так горько, что он чуть не затушил сигарету о ладонь.
Но он остался ждать. Не раздумывая. Просто не мог уйти, зная, что она выйдет одна в холодную темноту.
Он стоял под фонарём, смотрел на жёлтые окна второго этажа. Там она сейчас — злая, уверенная, что он ушёл. Может, решает интегралы. Может, ничего не видит перед собой.
Он сунул руку в карман. Семьдесят рублей. Мелочь после обеда. Весь капитал до завтрашней стипендии.
Пошёл купить цветочек на те грошики, что были у бедного студента.
Бабушка в синем ларьке уже закрывалась.
— Девушке. Самый дешёвый.
Она посмотрела на него — с жалостью и тёплой усмешкой. Таких мальчишек она видела каждый вечер.
— Ромашки есть. Вчерашние. Шестьдесят рублей штука.
— Одну.
Она достала маленький, чуть поникший цветок с тонким стеблем. Завернула в пленку.
— Дай бог счастья.
Он сунул ромашку за пазуху — чтобы не замёрзла. Холодный стебель коснулся живота, но он не вытащил.
И снова встал у входа.
Ждал долго. Дождь прошёл. Перестал. Фонари мигнули.
Двери открылись в начале десятого. Сначала парни с папками, потом две девушки в шарфах. Потом — она.
Оля шла медленно, в сером пальто, с распущенными волосами. Смотрела в асфальт. Усталая до того, что вся её фигура выражала одно: она не знает, как быть дальше.
Она подходит к нему.
В этот момент мужик из рядом стоящей машины открывает окно. Тёмный «Мерседес» — старая модель — стоял там всё это время, а Денис не замечал. Из салона потянуло теплом и магнитолой. По радио громко играло «Love me tender» в исполнении Элвиса Пресли.
Денис стоит с цветочком. Ромашка уже не за пазухой — он вытащил её за секунду до того, как она вышла. Лепестки помялись, но головка держится гордо.
Пресли поёт. «Love me tender, love me sweet…»
Оля смотрит на цветок. Потом на него. Потом снова на цветок.
Она тает. Он видит это — как уходит напряжение с плеч, как разглаживаются морщинки у глаз.
Всё красиво и романтично. Прям саундтрек как в кино.
Мужик за рулём — лысеющий дядька в вязаном свитере — усмехается, смотрит на них, медленно трогается с места. Элвис затихает последним аккордом, уплывая за угол.
А они остаются. Под фонарём. С одним цветком на двоих.
— Дурак, — говорит Оля. Но это уже не ругательство.
— Знаю.
Она берёт ромашку. Кончиками пальцев, бережно. Подносит к лицу, вдыхает — запаха почти нет, только холод. И улыбается. Той самой облегченной улыбкой, которую никто не видит, кроме него.
— Иди сюда.
Она кладёт голову ему на грудь. Он чувствует её тепло, её запах — яблоки и что-то сладкое. И понимает: жизнь не так уж плоха. Даже если нет трёхэтажного дома. Даже если в кармане — семьдесят рублей, уже потраченных на ромашку.
Потому что у него есть она.
Через двадцать лет он иногда включает эту песню. Жена — та самая Оля — всегда улыбается, услышав первые ноты. Иногда говорит: «Помнишь тот дом? Наверное, там всё ещё живут жуткие воры».
Они смеются. Потому что теперь у них самих есть дом. Не трёхэтажный, обычный, но с большими окнами. И по утрам в нём много света.
А он снова видит: фонарь, мокрый асфальт, октябрь, её уставшее лицо и тот момент, когда они оба поняли — всё будет хорошо.
Просто потому, что он не ушёл. И купил самую дешёвую ромашку на последний грош.
А Элвис пел.