Любой школьник, хоть раз пролиставший учебник по истории СССР, помнит фразу: «Керенский, переодетый в женское платье, скрылся в неизвестном направлении».
«Краткий курс ВКП(б)» 1938 года закрепил этот образ на десятилетия: трусливый глава Временного правительства, мечущийся между социалистами и буржуазией, фигляр, удирающий в платье медсестры. В советских музеях даже показывали то самое платье — серое, ситцевое, с накрахмаленным фартуком.
Однако сам Александр Федорович, доживавший свой век в эмиграции, при одном упоминании этой истории багровел от ярости, стучал кулаком по столу и называл всё это подлой клеветой. Кто же прав? И почему публика так охотно верила в переодевание политика?
Тень Сары Бернар
Миф родился не на пустом месте. Еще задолго до октября 1917-го деятели самого разного толка — от монархистов до социалистов — с удивительным единодушием описывали Керенского и злословили по поводу его «бабской» сути. Он сам, того не желая, давал для этого бесконечные поводы.
Будущий глава Временного правительства обладал взрывной, истеричной манерой ораторствовать. Он мог рыдать на трибуне, заламывать руки, падать в обморок после особенно эмоциональной речи, а его голос взлетал до таких фистул, что напоминал не столько революционного трибуна, сколько трагическую актрису на сцене. Лев Троцкий не раз язвил по этому поводу.
Но самыми убийственными были сравнения с Сарой Бернар — великой французской актрисой, известной своей надрывной манерой игры. Георгий Плеханов, которого трудно заподозрить в излишней мягкости, отзывался о Керенском в том духе, что тот напоминает девицу, истерически боящуюся первой брачной ночи.
А нарком просвещения Луначарский писал в частном письме после очередной истерики Александра Федоровича: «Говорил, как Сара Бернар, позировал, модулировал. После часовой мелодраматической речи едва дошел до дивана и упал в обморок».
Поэтесса Зинаида Гиппиус, одно время симпатизировавшая Керенскому, в дневнике назвала его «женственным революционером», а в стихах вывела убийственный портрет:
Упрям, по-женски своенравен,
Кокетлив и правдиво-лжив…
Казалось бы, при чём здесь женщина, платье и побег? Но образ уже сложился: нервный, театральный, не по-мужски истеричный политик — вот он, готовый бежать в юбке, когда дела пойдут совсем плохо.
Главная ошибка: переезд в Зимний
Если бы Керенский оставался в Смольном или где-нибудь в гостинице, возможно, история повернулась бы иначе, но он совершил роковую ошибку: в начале октября 1917 года переехал в Зимний дворец — бывшую резиденцию императора. Народное сознание моментально сработало: раз поселился в царских покоях, значит, примеряет на себя корону.
И началось. В узких кругах Керенского иронично окрестили «царицей Александрой Федоровной» — по созвучию имени-отчества с супругой Николая II и по тому, что императрицу тоже не сильно жаловали. Говорили, что глава Временного правительства спит в кровати императрицы, пьянствует и жирует, женился на царской дочери (чистая ложь, но какая яркая!). Сама атмосфера Зимнего, просторные залы, дворцовая роскошь — всё превращало бывшего адвоката в фигуру почти гротескную.
Когда грянул штурм, легенда о том, как «Александра Федоровна» сбежала, переодевшись медсестрой, легла на благодатную почву.
Как всё было на самом деле
Первым «женский побег» растиражировала черносотенная газета «Гроза». Антисемитская, бульварная, готовая на любую грязь. Поскольку отца Керенского считали евреем (хотя тот принял православие), публикация била сразу по двум мишеням. Слух подхватили матросы, штурмовавшие Зимний: кто-то пустил версию, что премьер спрятался в госпитале, замотав голову бинтами, и уполз в платье сестры милосердия.
Сам же Керенский в эмиграции рассказывал совершенно другую историю; как ни странно, его версию подтверждают независимые источники.
Александр Федорович уехал из Зимнего утром 25 октября 1917 года (по старому стилю), примерно в 11 часов — задолго до того, как красные начали активный штурм. С собой он прихватил автомобиль, присланный американским посольством (отсюда, кстати, ноги растут у другой легенды, что он бежал на машине под флагом США).
По некоторым данным, для маскировки он нацепил огромные автомобильные очки и накинул форму моряка — но это максимум его перевоплощения. Никаких юбок, чепчиков и накрахмаленных фартуков.
Вот как сам Керенский описывал этот день:
«Я выехал из Петрограда в открытом автомобиле в своей полувоенной форме вместе с адъютантами. Мы сказали шофёру ехать к московской заставе. Всё уже было занято повстанцами, мы ехали медленно. У заставы нас обстреляли. Следующий автомобиль, который шёл за нами на расстоянии, был подбит, там были раненые».
Политик добрался до Гатчины, попытался поднять казаков против большевиков — ничего не вышло. Пришлось бежать дальше, в эмиграцию и навсегда.
А что же семья?
Здесь начинается самая горькая и почти неизвестная часть этой истории. Пока Керенский выступал на трибунах, жил в Зимнем, а потом метался по Европе и Америке, в Петрограде оставалась его законная жена Ольга Львовна Барановская и двое сыновей.
Они обвенчались в 1904 году. Александру было двадцать три, он заканчивал Императорское училище правоведения — элитную кузницу юристов. Ольге — немногим меньше, девушка была дочерью боевого генерала, получила диплом сестры милосердия.
Ольга Львовна родила мужу двоих сыновей: Олега в 1905-м и Глеба в 1907-м. Революция разметала эту семью, как и множество других: Керенский ушёл в политику, затем в бега. Ольга Львовна с мальчиками осталась в России — одна, без мужа, без его помощи и почти без надежды.
Ольга Львовна пыталась выжить: набивала табаком и продавала самодельные папиросы, трудилась даже машинисткой за мизерную зарплату, которой ни на что не хватало. Какое-то время женщина продавала ценные вещи и на эти средства кормила сыновей. О бегстве мужа она узнала из газет.
После долгих мытарств и даже ареста женщине удалось с помощью знакомого достать эстонский паспорт. Через Швецию женщина добралась до Лондона, где тогда обретался Керенский. Супруги встретились… чтобы разорвать брак. У него давно была другая. Он укатил в Париж, а Ольга взяла обратно девичью фамилию Барановская. Ее не стало в 1975-м, последними словами ее мемуаров стали: «Я выпила свою чашу до дна».
Сын Олег стал инженером-строителем, умер он в середине 1980-х годов за границей. Младший сын Керенского, Глеб, выбрал профессию экономиста; он вернулся в Советский Союз. Работал в Госплане, писал научные работы по планированию, жил скромной жизнью советского интеллигента. Переписка с отцом, говорят, была, но редкая и осторожная. Умер Глеб Александрович в Москве в 1990 году, всего за год до распада страны, которую его отец некогда тщетно пытался удержать от почти такого же распада.
Керенский в эмиграции обрёл новую семью: порвав с Родиной, порвал и со «старой» женой. В Париже он встретил Лидию Триттон — австралийскую журналистку, которую все звали Нелли. Она пришла брать у него интервью и… осталась. Женщина была моложе на двадцать лет, рыжеволосая, бойкая.
Детей в этом браке не было; супруги вместе пережили немецкую оккупацию Франции, вместе бежали в США — сперва в Нью-Йорк, потом в Калифорнию.
Последние годы Керенский жил в Станфорде, читал лекции по русской истории, работал в архивах Гуверовского института. Он скончался 11 июня 1970 года в нью-йоркском госпитале, на руках у всё той же Нелли.
Так было ли платье?
Однозначного ответа историческая наука не даёт, но большинство серьёзных исследователей склоняются к тому, что это устойчивый исторический миф, выдумка, слишком уж позорная для него и слишком удобная для врагов Керенского. Потому что оно оказалось слишком хорошей метафорой для всей его карьеры — суетливой, нервной, закончившейся полным фиаско.
Спасибо за лайки!