Виктории было четыре месяца, когда она впервые оказалась на руках у Надежды Петровны. Маленький пищащий кулек с голубыми глазками, которые смотрели на этот мир с недетским недоверием. Сын Игорь тогда светился от счастья, сноха Катерина плакала слезами радости. И все думали — вот оно, счастье, пришло в дом, наконец-то! А Надежда Петровна только молилась про себя, чтобы уж на этот раз всё сложилось.
А предыстория у всей этой истории была тяжелая, до слез тяжелая.
Игорь с Катериной поженились молодыми. Оба серьезные, оба работящие, и главное — детей хотели сразу, не откладывая на потом. Но не получалось, и всё тут. Год прошел, второй. Врачи разводили руками, Катерина пила горстями таблетки. Игорь возил её по клиникам, платил бешеные деньги, но ничего не менялось.
А потом, на четвертый год брака, случилось чудо — Катя забеременела. Это был такой праздник, что Надежда Петровна до сих пор помнит тот день: сын звонит и плачет в трубку, не может слова вымолвить, только всхлипывает и говорит: «Мам, у нас будет ребенок». Она тогда сама разревелась.
Игорек с Катей с ума сходили от счастья. Комнату приготовили, коляску купили, вещички маленькие, игрушки. Надежда Петровна, что жила в соседнем доме, часто приходила. Помогала, развешивала шторки в детской, всё, как полагается. Катя ходила сияющая, живот рос. Они с Игорем уже имена придумали — девочку назовут Сонечкой, мальчика — Артемом. И все верили, что вот-вот, еще немного, и зазвенит в доме детский голос.
На четвертом месяце всё рухнуло в одночасье.
Катя проснулась ночью от резкой боли. Игорь вызвал скорую, но было уже поздно. Выкидыш.
Катерина выла в больничной палате так, что медсестры не знали, как её успокоить. Игорь сидел в коридоре на корточках, уткнувшись головой в колени, и молчал. Он всегда был молчаливым, а тут вообще замкнулся. Только глаза красные, дикие, и рубашка на спине мокрая от пота.
Надежда Петровна тогда приехала, зашла в палату к снохе, обняла её, и они вместе плакали. Катя всё повторяла сквозь слезы:
— За что нам это, мама? За что? Так хотели же, так ждали…
— Ничего, Катюша, — гладила её по голове женщина, хотя сама в тот момент не верила в свои слова, — ничего, поправишься, еще родите, молодые же еще.
Но в душе она понимала, что это не просто потеря беременности, это трагедия, которая их сломает.
Следующие два года были серыми и тяжелыми. Катя впала в депрессию, ничего не хотела, с работы уволилась, дома не убиралась. Игорь тащил всё на себе, работал на двух работах, приходил домой разбитый, а его встречала то ли жена, то ли тень жены. Он пробовал говорить с ней, уговаривал сходить к психологу. Катя сначала отмахивалась, потом начала кричать:
— Что ты понимаешь, Игорь? Ты не женщина, тебе не понять!
Он терпел, молчал, уходил на кухню курить, хотя бросил за год до свадьбы.
А потом они решились на приемного ребенка. Долго собирали документы, ходили по курсам приемных родителей. Катя как будто ожила, появился огонек в глазах. Игорь был осторожнее, боялся сглазить, но тоже радовался. Когда им позвонили и сказали, что есть девочка, четырехмесячная Вика, родители от которой отказались, Катерина даже подпрыгнула на месте.
— Поехали за ней! Прямо сейчас! — кричала она, собирая сумку. Игорь улыбался, глядя на жену, и думал — может, всё наладится. Может, эта девочка станет их спасением.
И первое время так и было.
Вика росла ласковой, спокойной девочкой, тянулась к Катерине, называла мамой, а Игоря папой. Игорь души в ней не чаял, по вечерам качал на коленях, читал книжки, водил в парк на выходных. Катя занялась домом, снова вышла на работу, и жизнь вошла в колею. Надежда Петровна приезжала в гости, привозила сладости, вязала внучке кофточки, и всё было хорошо. Два года пролетели как один миг.
А потом Катя снова забеременела.
На этот раз врачи велели лежать пластом, не вставать, пить кучу лекарств. Катерина лежала, каждый день молилась и тряслась от страха. Игорь сидел с Викой, готовил, убирал, всё на себе тащил. Свекровь приезжала помогать. И беременность протекала нормально. Живот уже большой, и шевеления чувствуются. Катерина плакала от счастья.
— Ну вот, — говорил Игорь матери, — всё будет хорошо. Катька молодцом держится. Главное, перешагнули этот рубеж, дальше легче.
Надежда Петровна кивала, но в душе что-то сжималось. Тревога грызла изнутри, но она не показывала виду.
И на шестом месяце — снова выкидыш.
Катерина тогда уже набралась смелости, вышла в магазин одна, без сопровождения. И на улице, на глазах у людей, просто упала на асфальт. Скорая приехала быстро, но спасти ребенка не смогли. Это была девочка, доношенная почти, уже с ноготками, уже с пушком на голове. Игорю показали, он потом неделю не разговаривал.
Катя после второго выкидыша уже не плакала. Она просто лежала и смотрела в потолок. Игорь пытался до жены достучаться, но она отворачивалась к стене и не отвечала. К Вике тоже охладела. Не то чтобы не замечала её, но как-то отстраненно, будто девочка была мебелью.
— Кать, — говорил Игорь, — ну посмотри на неё, она же тебя любит, она же дочка наша!
— Отстань, Игорь, — глухо отвечала Катерина, — не приставай ко мне, я не могу сейчас.
Так прошел год. Игорь тащил на себе дом, работу, Вику, жену, которая лежала пластом и ничего не хотела. Он похудел, глаза ввалились, на работе начали замечать, что он стал рассеянным, допускал ошибки. Однажды вечером он пришел домой, а Катя опять в темноте лежит, телевизор не работает, ужина нет. Вика сидит голодная.
Игорь тогда сказал спокойно, но твердо:
— Катя, я больше не могу. Я ухожу.
Она даже не повернулась, только буркнула:
— Уходи.
И он ушел.
Через месяц подал на развод. Суд прошел быстро, Вика осталась с матерью. Игорь не стал спорить, он понимал, что маленькой девочке нужна мать, пусть даже такая, какая есть. Но сам он уехал далеко, за тысячу километров, потому что не мог больше находиться в этом городе.
Устроился на новом месте, встретил женщину, что родила ему двух сыновей, близнецов. И всё у него получилось, как он хотел. Только дочку свою Вику он видел теперь только по видеосвязи, когда девочка бывала у его матери, потому что Катерина даже не брала трубку, когда он звонил.
— Папа, папа, — пищала в телефоне маленькая Вика, показывая игрушки, — смотри, мне бабушка куклу подарила!
Игорь улыбался, но в глазах стояли слезы. И новая его жена молча клала руку ему на плечо.
Надежда Петровна осталась жить рядом со снохой и внучкой, в соседнем доме. Она не хотела бросать Вику, понимала, что если и она уедет, то девочка останется совсем одна с вечно недовольной, погруженной в себя Катериной.
А потом Катя вышла замуж во второй раз.
Отчима звали Денис. Надежда Петровна с первого взгляда его невзлюбила — больно уверенный был, смотрел свысока, с Катей разговаривал как с прислугой. Но Катерина таяла, ходила за ним, и через полгода неожиданно родила девочку.
Вот с этого момента всё и покатилось к чертям.
Денис сразу дал понять, что Вика в его доме лишняя. Он не кричал об этом прямо, нет, всё было тоньше, подлее. Сначала косые взгляды, потом замечания:
— Чего она тут ошивается, пусть в своей комнате сидит.
А комната у Вики была самая маленькая, кладовка по сути. Туда едва кровать влезала и письменный стол. Когда родилась его собственная дочь, Денис вообще перестал замечать падчерицу, а если и замечал, то только чтобы сделать больно.
— Ты посуду помыла? — рявкал он с порога, даже не поздоровавшись.
— Помыла, — тихо отвечала Вика, стараясь не смотреть ему в глаза.
— А почему тарелки жирные? Ты что, слепая? Перемой!
И Вика перемывала, хотя тарелки были чистыми. Денису нужен был повод для скандала, и он его находил всегда.
Катя всё это видела, но молчала. Новая дочка, маленькая Анечка, требовала много внимания, и Катя была счастлива наконец-то почувствовать себя настоящей матерью. А Вика напоминала ей о том, что не получилось. И чем больше Катерина любила Анечку, тем меньше оставалось любви для Вики.
— Мам, — робко говорила Вика, заходя на кухню, — а можно я с Анечкой поиграю?
— Не трогай её, она спит, — отрезала Катя, даже не повернувшись.
— А потом…
— Сказала же, не трогай! Иди уроки делай, двоечница.
А Вика была не двоечница, она училась на четверки и пятерки, но Катя никогда не хвалила, только находила недостатки.
Бить начал Денис. Сначала по попе, как бы в шутку, потом за шкирку и ладонью по голове, мол, не туда смотрит. Вика терпела, не жаловалась, потому что не верила, что кто-то её защитит.
Но бабушке рассказывала. Приходила к ней каждый день после школы, садилась на кухне, обхватив коленки, и тихо, глотая слезы, говорила:
— Бабушка, он меня сегодня ремнем ударил. За то, что молоко пролила. А я нечаянно, честное слово.
— Господи, — хваталась за сердце Надежда Петровна, — а мать что? Хоть слово сказала?
— Мама на кухне была, она видела. Ничего не сказала. Она всегда молчит. А потом дядя Денис сказал: «Нечего на меня жаловаться, будешь ныть — выгоню».
Надежда Петровна обнимала внучку, гладила по голове, а сама думала — куда смотрит её бывшая сноха? Как можно допускать такое? И она шла к Кате. Не раз, не два, десять раз ходила. Стучала в дверь, входила в эту квартиру, где всё пахло новой счастливой жизнью — Анечкины игрушки разбросаны, Денисовы гантели в углу, а в маленькой комнатке, похожей на чулан, живет её внучка, никому не нужная.
— Катя, — начинала Надежда Петровна, стараясь говорить спокойно, — ты видишь, что творится? Денис её бьет. Твою дочь. Вика тоже твоя дочь, а ты её мать!
Катерина отмахивалась:
— Ой, не начинайте. Денис строгий, но справедливый. Она должна учиться порядку, а то вырастет никем.
— Справедливый?! — взрывалась бабушка. — Он ребёнка ремнем хлещет! Ты в своём уме?
— Ну всё, всё, хватит, — обрывала Катерина, — это наша семья, и не лезьте, пожалуйста. Не надо меня учить, как детей воспитывать. У меня Анечка растет, я знаю, что делаю.
— А Вика? — чуть не плакала Надежда Петровна. — Про Вику ты забыла?
— Вика не маленькая, ей почти пятнадцать лет. Сама должна понимать, что можно, а что нельзя.
Бабушка уходила. А после школы к ней прибегал внучка и говорила:
— Бабуль, можно я у тебя останусь? Ну пожалуйста, ну хоть сегодня, я боюсь домой идти.
— Иди, дочка, иди, — вздыхала Надежда Петровна, — а то он тебя опять ругать будет, себе дороже. Иди, я тебя провожу.
И Вика шла, опустив голову, потому что знала — если она останется у бабушки на ночь, дома начнется скандал. Денис устроит разнос:
— Дома тебе не нравится? Вали тогда совсем, никто держать не будет.
А Катерина будет молчать, поддакивать кивать. И Вика снова окажется крайней.
В тот день, когда всё изменилось, Вика прибежала к бабушке зареванная, с красной щекой и дрожащими губами.
Надежда Петровна только дверь открыла, а внучка уже бросилась к ней на шею и зарыдала так, что плечи ходуном ходили.
— Что случилось? — засуетилась бабушка, втаскивая её в квартиру, запирая дверь, словно за ней гнались. — Викуля, что случилось, говори!
Вика села на табуретку на кухне, не снимая куртки, и начала говорить, захлебываясь слезами. Слова путались, и Надежда Петровна не сразу разобрала, что к чему.
— Он меня ударил, бабушка, — вытирая нос рукавом, всхлипывала Вика, — ударил по лицу, так сильно, что у меня искры из глаз посыпались. А я ему ничего не сделала, честное слово! Я просто сказала, что Анечка взяла мою ручку, которую ты мне подарила, и я попросила её отдать. Анечка начала плакать, и Денис выскочил и как закричит…
— Что закричит? — Надежда Петровна уже не сидела на месте, ходила по маленькой кухне, сжимая кулаки.
— Что я чужая здесь и должна знать своё место. А потом подошел и ударил. Мама видела, она в коридоре стояла, всё видела. И ничего не сказала. Только потом, когда Денис ушел в комнату, она мне сказала: «Сама виновата, не трогала бы Анечку».
Надежда Петровна остановилась, посмотрела на внучку — тоненькую, бледную, с красным пятном на скуле. Она вспомнила всё: как Игорь уезжал, как Катерина смотрела сквозь Вику, как Денис в первый раз поднял руку на девочку, как она сама десять раз ходила и просила, умоляла, уговаривала и ничего не менялось.
— Ну всё, — сказала она твердо, — хватит.
— Что всё, бабушка? — подняла на неё заплаканные глаза Вика.
— Жить ты будешь у меня. С сегодняшнего дня.
— А как же мама? — испугалась Вика. — Она же не разрешит. И дядя Денис… он же…
— Разберемся — Надежда Петровна подошла, обняла внучку, прижала к себе так крепко, как будто хотела защитить от всего мира. — Ты моя внучка, моя кровиночка, и я тебя в обиду больше никому не дам. Поняла?
— Бабуль, они придут…
— Пусть приходят. Я не боюсь ни твою мать, ни этого её… мужика. Я тебя никому не отдам.
Вика заплакала снова, но уже по-другому. В первый раз не от боли, а от облегчения. Она уткнулась бабушке в плечо и долго не могла успокоиться, вздрагивала всем телом, как маленькая, хотя была уже почти взрослой девушкой.
А через час в дверь позвонили.
Надежда Петровна открыла. На пороге стояла Катерина, растрепанная, злая, с Анечкой на руках. Денис маячил за её спиной, тяжело дышал, лицо красное, глаза злые.
— Где она? — начала Катерина с порога, даже не поздоровавшись, — где Вика? Пусть выходит, мы пришли за ней.
— Не отдам, — спокойно сказала Надежда Петровна, перекрывая дверной проем своим невысоким, но плотным телом. — Она останется у меня.
— Что значит, не отдам? — вмешался Денис, отодвигая жену плечом. — Вы чего себе позволяете? Это наша дочь, и мы решаем, где ей быть. А ну пусть выходит, пока по-хорошему.
— Ваша дочь? — Надежда Петровна посмотрела на него так, что Денис на секунду смешался. — Когда по лицу ладонью бить, тогда дочь, а когда пожалеть, тогда чужая? Я всё знаю, Денис. Я знаю про ремень, знаю про подзатыльники, знаю про то, как ты её из комнаты выгоняешь, чтобы Анечке просторнее было. Ты вообще человек или тварь?
— Вы, Надежда Петровна, полегче, — угрожающе произнес Денис, делая шаг вперед.
— А я сейчас полицию вызову, — сказала Надежда Петровна, даже не моргнув. — У меня на телефоне десяток сообщений от внучки с фотографиями синяков. И свидетели найдутся. Соседи слышали, как ты на неё орешь. Участковый наш, между прочим, в курсе, я ему полгода назад заявление писала. Только я тогда пожалела Катьку, забрала заявление. А сейчас не пожалею.
Катерина, которая всё это время молчала, вдруг заговорила, и голос у неё был жалкий, просительный:
— Мам, ну зачем вы так? Мы же семья. Вика нужна нам, как же мы без неё? Анечка её любит, и мы…
— Кать, — перебила её Надежда Петровна, и в голосе не было злости, только усталость, — ты в глаза своей дочери смотрела? На руки её смотрела? Синяки видела? Ты знаешь, что у неё на спине ремнем полосы? Она тебе не чужая, Катя. Она тебя мамой зовёт. А ты что сделала? Ты позволила этому… — она кивнула на Дениса, — делать с ней что угодно. И ни разу не заступилась. Ни разу.
— Я заступалась, — тихо сказала Катя, опуская глаза. — Просто Денис…
— Что Денис? — жестко спросила свекровь. — Что ты мне расскажешь? Что он устал? Что он работает много? Что Анечка маленькая и капризная? Катя, ты мать. Твоя обязанность защищать детей, всех детей, а не только тех, кого ты родила сама.
Денис дернулся было, открыл рот, но Надежда Петровна подняла руку:
— Вы оба уйдете сейчас, или я звоню в полицию прямо при вас. Выбирайте.
Денис схватил Катерину за локоть, дернул:
— Пошли отсюда. Не будем с сумасшедшей связываться. Её внучка, её проблемы. Но мы заявление напишем, не сомневайтесь.
— Пишите, — кивнула Надежда Петровна, — я тоже писать буду. И, кстати, я свою квартиру на Вику отписала. Игорь в курсе и не против.
Катерина обернулась, лицо у неё было белое, растерянное. Она посмотрела на бывшую свекровь, на дверь, за которой, прижавшись к стене в прихожей, стояла Вика и слушала, потом развернулась и ушла, не сказав ни слова.
Надежда Петровна постояла минуту, потом закрыла дверь на все замки, подошла к внучке, обняла её.
— Всё, — сказала она, гладя Вику по вздрагивающей спине, — всё, доченька. Никто тебя больше не тронет. Будешь жить здесь, у меня. Комнату я тебе приготовила, вон ту, что побольше.
— Бабушка, — прошептала Вика, — а они правда заявление напишут?
— Пусть пишут. А мы с тобой в опеку сходим, к психологу сходим, всё расскажем. Я всё уже продумала, не бойся. Ты у меня умница, ты справишься. А твой папа… — она запнулась, — твой папа хоть и далеко, но он тоже не бросит. Я ему позвоню сегодня, он поможет.
Вика подняла опухшие от слез глаза, но в них уже не было того безнадежного отчаяния, что было утром. Там появилась робкая надежда.
— Бабушка, — сказала она, — а ты знаешь, что самая лучшая на свете?
— Знаю, — улыбнулась Надежда Петровна, хотя на глазах у неё выступили слезы. — И ты самая лучшая. И мы с тобой теперь вдвоем, и всё у нас будет хорошо.
Она повела внучку в комнату, открыла шкаф, показала новые полотенца, чистое белье.
— Вот, это всё тебе. Располагайся. А я пойду чайник поставлю. Поужинаем и ляжем спать. Завтра новый день.
Вика стояла посреди комнаты, оглядывалась, трогала руками край покрывала, и по её лицу текли слезы.
А Надежда Петровна ушла на кухню, поставила чайник, достала из холодильника курник, который испекла с утра и тихо сказала, глядя на свои старые, узловатые руки:
— Вырастила одного, выращу и другую. Ничего, Господь не оставит.
А потом она набрала номер сына. Игорь ответил почти сразу, хотя было уже поздно. На том конце провода слышались голоса. Наверное, его жена и дети ещё не спали.
— Мам, что случилось? — встревоженно спросил он.
— Всё нормально, сынок, — ответила Надежда Петровна, и голос у неё был спокойный, — всё хорошо. Вика отныне будет жить у меня. И нам нужна твоя помощь.
Игорь быстро сказал:
— Скажи сколько, мам. Я переведу. И... я приеду. Утром куплю билет и приеду. К дочке своей… к Вике.
Надежда Петровна улыбнулась, выключила чайник и пошла звать внучку. За окном уже стемнело, но на душе у неё было светло. Потому что она знала — самое страшное для этой девочки осталось позади.