— Ты совсем рассудок потеряла? Выгнать девчонок в ночь на улицу?!
Голос Андрея громыхал так, что, казалось, задребезжали стекла в высоких окнах их просторной гостиной. Он стоял в дверях, не снимая мокрой от дождя куртки. С его волос срывались тяжелые капли, падая на светлый дубовый паркет, но он этого не замечал. В его глазах — обычно таких теплых, коньячного цвета — сейчас плескалась настоящая ярость, смешанная с паническим ужасом.
Елена стояла у кухонного острова, вцепившись побелевшими пальцами в холодную мраморную столешницу. Она не могла заставить себя поднять на него взгляд. В ушах до сих пор звенел хлопок входной двери, за которой полчаса назад скрылись шестнадцатилетняя Аня и четырнадцатилетняя Лиза.
— На часах одиннадцать! На улице штормовое предупреждение, Лена! — Андрей сделал шаг к ней, его руки сжались в кулаки от бессилия. — Что, черт возьми, здесь произошло, пока меня не было?!
— Они... — голос Елены дрогнул, сломался, превратившись в жалкий шепот. Она сглотнула подступивший к горлу ком слез. — Они перешли черту, Андрей. Я больше не могла это терпеть.
— Какую черту?! Это дети! Мои дети! — крикнул он, и от этого «мои» Елена внутренне сжалась, словно от удара хлыстом.
В этом и была вся суть. Они были его детьми. А она — лишь женщиной, которая три года назад имела неосторожность полюбить вдовца с двумя девочками-подростками, наивно полагая, что любовь способна исцелить любые раны.
— Аня украла мамино кольцо, — тихо, но твердо произнесла Елена, наконец-то подняв на мужа покрасневшие от слез глаза. — То самое, с изумрудом. Мою единственную память о ней. Я нашла его в ее рюкзаке, когда хотела забросить туда постиранную толстовку. А когда я спросила, зачем она это сделала...
Елена замолчала, вспоминая перекошенное злобой юное лицо Ани, ее хлесткие, жестокие слова, бьющие точно в самую уязвимую точку.
«Ты нам никто! Ты просто дешевая замена, пустующее место! Ты думаешь, если нацепишь цацки своей мертвой мамаши, станешь настоящей женщиной? Ты даже родить не способна, вот и прицепилась к нам!»
Аня знала. Знала страшную тайну Елены, ее больничный приговор, о котором они с Андреем шептались за закрытыми дверями спальни. Девочка подслушала и использовала это как самое смертоносное оружие. В тот момент внутри Елены что-то с оглушительным треском оборвалось. Она не помнила, как указала им на дверь. Как кричала, что не потерпит воровок и неблагодарных хамок в своем доме. Как младшая, Лиза, испуганно плакала, а Аня, гордо вздернув подбородок, схватила сестру за руку и шагнула в подъезд, бросив напоследок: «Мы лучше сдохнем на улице, чем останемся с тобой».
— Кольцо? — Андрей осекся. Ярость в его глазах на мгновение уступила место растерянности. — Господи, Лена... Это же просто вещь. А если с ними сейчас что-то случится? Там темно, там пьяные компании, маньяки... Если хоть один волос упадет с их головы... Я никогда тебе этого не прощу. Слышишь? Никогда.
Он резко развернулся и выбежал из квартиры. Дверь захлопнулась, оставив Елену в звенящей, оглушающей тишине.
Силы покинули ее. Она сползла по гладкому фасаду кухонного гарнитура прямо на пол, обхватив колени руками. Из груди вырвался первый судорожный всхлип, за ним второй, и вскоре она разрыдалась в голос, раскачиваясь из стороны в сторону.
Что она наделала? Как она могла позволить обиде и гневу взять верх над разумом? Андрей прав. Она взрослая женщина, а они — дети. Травмированные, потерявшие родную мать слишком рано, борющиеся со своей болью единственным доступным им способом — через агрессию. А она выгнала их в холодную, промозглую осеннюю ночь.
Часы в гостиной пробили полночь. За окном завывал ветер, швыряя в стекло пригоршни ледяного дождя. Елена представила, как девочки, легко одетые, жмутся друг к другу на какой-нибудь темной автобусной остановке. Сердце сжалось от животного, первобытного страха.
Она не могла просто сидеть и ждать. Вытерев мокрое лицо рукавом свитера, Елена поднялась. Нужно было занять руки, чтобы не сойти с ума. Она пошла в комнату девочек. Там царил привычный подростковый хаос: разбросанная одежда, плакаты на стенах, недопитый сок на столе.
Елена машинально начала собирать вещи Ани, валяющиеся на полу. Подняла брошенный впопыхах рюкзак — тот самый, в котором нашла кольцо. Из неплотно застегнутого кармана выпал растрепанный блокнот с котиком на обложке и раскрылся на середине. Это был личный дневник Ани.
Елена никогда бы не позволила себе читать чужие записи, но ее взгляд зацепился за свое собственное имя, выведенное крупными, неровными буквами, словно автор сильно давил на ручку.
«20 октября.
Сегодня Лена испекла пирог с вишней. Точно такой же, как делала мама. Запах стоял на весь дом. Я заперлась в ванной и ревела так, что думала, задохнусь. Мне было так хорошо и уютно в этот момент, что стало до смерти страшно. Я начинаю ее любить. Эту Лену. Она добрая, она заплетает Лизе косы, она смеется над папиными дурацкими шутками. Но если я полюблю ее, значит, я предам маму? Значит, я забуду ее? Я не хочу предавать маму! Я должна заставить Лену ненавидеть меня. Если она меня возненавидит и уйдет, мне не придется выбирать. Я взяла ее кольцо. Просто спрятала, чтобы она разозлилась. Завтра подброшу обратно. Пусть думает, что я плохая. Так будет легче всем».
Елена перестала дышать. Строчки расплывались перед глазами. Блокнот выпал из ослабевших рук.
Боже. Какая же она дура. Какая эгоистичная, слепая дура. Девочка не хотела причинить ей боль из злости — она сгорала от чувства вины за то, что в ее сердце появилось место для мачехи. Она защищала память о матери, разрушая себя саму. А про бесплодие... Аня ударила туда, где было больнее всего, только чтобы гарантированно оттолкнуть, сжечь мосты, пока привязанность не стала слишком сильной.
Елена бросилась в прихожую, на ходу натягивая плащ и всовывая ноги в сапоги. Она поедет искать их вместе с Андреем. Она перевернет весь город. Она упадет перед ними на колени прямо в лужи.
В этот момент замок в двери щелкнул.
Елена замерла. Дверь медленно открылась. На пороге стоял Андрей, тяжело дыша. Из-за его спины выглядывали две промокшие насквозь фигурки. Лиза дрожала, как осиновый лист, ее губы посинели. Аня стояла, опустив голову, с ее светлых волос стекали ручейки воды.
— Нашел, — хрипло выдохнул Андрей. — На остановке у парка. Слава богу, никуда не ушли.
Елена не сказала ни слова. Она шагнула вперед, игнорируя Андрея, игнорируя лужи на полу. Она подошла к Ане, которая инстинктивно вжала голову в плечи, ожидая нового крика, новых обвинений или пощечины.
Вместо этого Елена резко притянула девочку к себе, крепко обхватив ее руками. Мокрая куртка Ани мгновенно пропитала блузку Елены ледяной водой, но она лишь сильнее прижала к себе худенькое, дрожащее тело. Свободной рукой она притянула к себе плачущую Лизу.
— Простите меня, — зашептала Елена, задыхаясь от слез, целуя мокрые макушки девочек. — Простите меня, глупую, жестокую женщину. Я никогда, слышите, никогда больше вас не выгоню. Вы мои. Вы обе — мои девочки.
Аня стояла как каменная пару секунд, а затем ее плечи содрогнулись. Она вцепилась озябшими пальцами в ткань Елениного плаща и зарыдала — громко, навзрыд, по-детски, выплескивая всю ту боль и страх, что копились в ней последние годы.
— Я не хотела... — всхлипывала Аня, утыкаясь лицом в плечо Елены. — Я не хотела красть! Я просто... мне было страшно, что ты станешь мамой... а мама исчезнет!
— Твоя мама никогда не исчезнет, милая моя, хорошая моя, — шептала Елена, гладя ее по мокрым волосам. — Она всегда будет жить в ваших сердцах. Я не хочу занимать ее место. Я просто хочу быть рядом. Хочу быть вашим другом.
Андрей стоял в стороне, прислонившись к дверному косяку. Он медленно стянул мокрую куртку, и по его лицу — то ли от растаявших капель дождя, то ли от слез — блестели влажные дорожки. Гнев полностью ушел, оставив место невероятному облегчению.
В ту ночь они долго сидели на кухне. Елена суетилась, заваривая чай с малиной, укутывая девочек в пушистые пледы. Андрей принес обогреватель. Они говорили. Впервые за три года они говорили по-настоящему — без утайки, без фальшивых улыбок, признаваясь в своих страхах и обидах.
Аня вернула кольцо. Оно блеснуло в свете кухонной лампы зеленым огоньком надежды. Елена надела его на палец, посмотрела на Аню и, улыбнувшись сквозь слезы, сказала:
— Когда-нибудь, когда ты вырастешь, я подарю его тебе. Как старшей дочери.
Аня робко улыбнулась в ответ, глубже зарываясь в плед. За окном все так же бушевала стихия, срывая с деревьев последние осенние листья, но в квартире наступило долгожданное тепло. Шторм, разрушавший их семью изнутри, наконец-то утих, оставив после себя чистое, умытое слезами небо, под которым им предстояло заново строить свой дом.
