– И вы тут, Виталий Юрьевич! – фальшиво обрадовался Лощёнов, кивая в коридоре деловому партнёру и врагу Гопневскому.
Состоятельные люди выглядели бодро и одинаково. На заказ пошитые костюмы, подтянутые тела и холёные лица. Разве что Гопневский казался чуть выше и сутулей своего коренастого коллеги, который, не имея проблем со зрением, зачем-то нацепил на нос очки. И всё же в глазах обоих отражалась какая-то неопознанная тоска. Точно вчера они переели чёрной икры, а теперь им тошно и хочется пожевать ржаного хлеба, но где находится булочная, и как там покупать, они давно позабыли. Лощёнов и Гопневский обнялись с той аккуратностью, с какой объятия уже являются близким жестом, но не обладают ещё символом дружбы.
– Да, Григорий Аркадиевич, и я сюда зашёл! Пора! – сдавленно подтвердил Гопневский
В этот момент по светлому стерильному коридору демонстративно процокала каблуками девушка в белом халате с русым хвостом на затылке. Лощёнов обернулся ей вслед, а Гопневский, проследив за его взглядом, махнул рукой и небрежно заметил:
– Я пресытился. Никакого волнения женщины во мне уже не вызывают.
– Так может следует почаще сюда заходить? – игриво предположил Лощёнов. – Дурной признак!
Они неторопливо, словно прогуливаясь, двинулись в конец коридора к широкому окну. В пустынном пространстве их шаги разносились эхом одиночества.
– Не в этом дело, – возразил Гопневский. – Никому не говорил, а тебе, Гриша скажу, раз уж мы с тобой здесь столкнулись. Надеюсь, ты хоть поймёшь. Худо мне, Гриша. Всё опротивело! До последней минуты в сутках жизнь гадкой кажется.
– Эгей! – испугался Лощёнов, в котором давно отзывались похожие чувства. – Это ты зря, это ты накручиваешь.
– Ничего не накручиваю! – вспылил Гопневский. – Потерял я вкус к жизни. Всё пресно, всё чёрно-бело. А знаешь, какая у меня последняя истинная радость была?
Лощёнов покачал головой.
– Когда я тебя на три миллиарда надул! – прыснул Гопневский надрывным, с ноткой истерики, смехом.
– Вспомнил тоже! – нахмурился Лощёнов. – Это лет тридцать назад было!
– Да, – тяжело согласился Гопневский и тут же затих.
Деловые люди дошли до окна и, прислонившись к подоконнику, сложили на груди руки. Задумались, помолчали.
– А ты прав! – вдруг воскликнул Лощёнов. – Провались пропадом такая жизнь! Я ведь, Виталик, пять домов только за последние три года купил, а ни в одном моей ноги не было. Всех любовниц обеспечил. Сына, жену в Европу отправил. Сам думаю остров купить. Но на кой чёрт он мне сдался?! Скажи мне, Виталик?
– Вот-вот, – подхватил Гопневский. – А всё ради чего? Ради статуса, иначе уважать перестанут, засмеют. Автомобили, часы, картины… Ты знаешь, а я ради забавы Моне как скатерть использую.
– Помогает?
– А! – отвернулся Гопневский.
– Вот и я не знаю, чем утешиться! – жаловался Лощёнов. – Чтобы вкус жизни испытать! Не пойду же я пиво у перехода пить, надеясь, что полиция заберёт.
– А ведь было бы здорово! – закатил глаза Гопневский.
– Статус, Виталик, статус. Если бы не он, проклятый, бросил бы всё и в леса, к озёрам. Книги бы писал, на рыбалку ходил, о мире думал.
– А вместо этого, – откликнулся Гопневский.
– А вместо этого вчера я пьяный завёз в свой особняк свиней и поил их «Кристаллом» из Майсенского фарфора. Эти сволочи перебили всё, а во мне хоть бы струнка души дрогнула.
– Ничего? – переспросил Гопневский.
– Лёд, – выставил вперёд ладонь Лощёнов. – Как в Антарктиде.
Опять замолчали. Вдруг из кабинета вышла та девушка в белом халате и подошла к состоятельным людям.
– Григорий Аркадиевич, – обратилась она к Лощёнову, – приглашаем вас в кабинет. Следуйте за мной.
Через минуту Лощёнов сидел перед доктором, который, глядя в монитор, изучал медицинскую карту пациента. Наконец, оторвавшись от экрана, он спросил:
– Ну-с, Григорий Аркадиевич, как в прошлый раз? На двадцать лет жизнь продлевать будем?
Лощёнов вздохнул, отвернулся, а затем быстро проговорил:
– Нет, доктор! Теперь на все пятьдесят! Капитала больше, имущества больше – меньше жить мне по статусу не положено.