Женщина позвонила в четверг без пятнадцати три. Нина запомнила время, потому что как раз закрывала квартальный отчет и подумала, ну кто звонит с незнакомого номера? Опять мошенники? Но номер был городской, старый, из тех, что начинаются на 495, и она почему-то нажала «ответить».
С Геннадием они прожили вместе восемнадцать лет. Познакомились глупо: Тамарка затащила на чей-то день рождения, Нина весь вечер просидела на кухне, потому что не любила чужие компании, и там обнаружила Гену.
Он тоже сидел на кухне и читал журнал «Наука и жизнь», найденный на холодильнике. Надо сказать, это был единственный мужчина, который при первом знакомстве не пытался произвести впечатление.
Через полгода они расписались без ресторана и тамады. Гена сказал тост из четырех слов:
– За нас с тобой.
Тамарка возмущалась потом целый месяц.
***
Гена был из тех мужчин, которых жены описывают одинаково: не пьет, не руки не распускает, зарплату приносит. Крупный, рыхловатый, лысеющий, он зачесывал остатки волос так старательно, что Нина отводила глаза. Работал инженером на заводе, что уж тут, не бизнесмен, но голоса не повышал ни разу за всю совместную жизнь, а деньги приносил исправно.
Про его семью Нина знала немного. Отца Гена не знал, тот бросил семью, когда сыну было три года. Мать он потерял, когда ему было двадцать пять.
– Болела долго, – сказал он в начале отношений и так посмотрел, что Нина поняла – лучше не расспрашивать.
Один раз она спросила про фотографии, и Гена достал одну, маленькую, черно-белую: там была молодая женщина в светлом платье на фоне забора.
– Других фоток нет, – сказал он и убрал эту.
Родни тоже не было, единственный ребенок, двоюродных сестер и братьев не знал. Так что друг у друга у них были только они двое.
***
Последние полтора года Гена стал задерживаться на работе. Приходил к восьми вместо семи. «Заказов прибавилось, ну ты же понимаешь». Нина понимала. А еще он вложил деньги, всю сумму, которую копили на замену их дряхлого Логана.
– В дело вложил, потом расскажу, – объяснил он за ужином, не поднимая глаз.
Потом не наступило. А наступило вот что. Однажды позвонил неизвестный номер.
– Здравствуйте, – сказала женщина в трубке, голос был немолодой, деловитый. – Вы Нина, жена Геннадия Петровича?
– Да. А вы кто?
– Людмила, соседка Валентины Сергеевны. Валентина Сергеевна в больнице, упала, сломала руку. Сыну ее звоню – не берет. Он мне оставлял и ваш номер на всякий случай. Ну вот я и звоню.
Нина слушала и не понимала. Не слова, слова она слышала, а то, как они складываются. Какая Валентина Сергеевна? Какая соседка?
– Подождите, – сказала она. – У моего мужа нет матери. Ее давно нет.
Пауза. Секунды три. Нина услышала, как женщина на том конце вздохнула, устало, будто не в первый раз объясняла вещи, которые не хотят слышать.
– Ну, для человека, которого давно нет, она неплохо выглядела еще вчера. Городская больница номер семнадцать, палата двенадцать. Вы передайте мужу, ладно? А то я за цветами ее хожу, за кошкой слежу, но я не родственница все-таки.
Людмила положила трубку, а Нина осталась сидеть и смотреть на квартальный отчет, в котором все цифры вдруг стали чужими.
И тут сработал защитный механизм.
Первое, что она сделала, полезла в документы мужа. Не позвонила мужу, не набрала Тамару, не заплакала.
Бумаги Гена хранил в нижнем ящике комода под стопкой свитеров. Внутри нашлась папка, обычная, картонная, из «Канцтоваров» за сорок рублей.
В папке лежал договор купли-продажи. Однокомнатная квартира, сорок два метра, улица Академика Павлова, дом восемь. Куплена год и восемь месяцев назад.
Нина посмотрела на сумму и поняла, куда делись деньги. До копейки. Квартира была оформлена на Валентину Сергеевну Дорохову. Нина помнила эту фамилию, она мелькала на обороте той единственной фотографии, которую Гена когда-то показал: «В. Дорохова, 1978».
Она аккуратно сложила все обратно и позвонила Тамаре, не за советом, а чтобы сказать вслух:
– Мне позвонили. Говорят, Генина мать в больнице.
– Стоп. Ее же давно нет?
– Видимо, это не так. И еще он купил ей квартиру. Я нашла договор.
– Нинка, да это любовница! Какая мать?! Мало ли кто на кого оформляет! Спроси его прямо сегодня!
Нина пообещала и положила трубку. Но спрашивать мужа она не стала, ей нужно было сначала увидеть все своими глазами.
Вечером Гена пришел как обычно. Нина разогрела котлеты, поставила тарелку. Он ел молча, а она слушала, как он жует.
– На работе все нормально?
– Нормально. Устал немного.
Три фразы на все случаи жизни: «нормально», «ну ты же понимаешь» и «потом расскажу». Других у него не водилось.
Утром, когда Гена ушел на работу, Нина поехала в больницу.
Палата была на четыре койки, занята одна. У окна сидела женщина лет семидесяти, худая, мелкая, правая рука в гипсе, левой придерживала на коленях книгу. Лицо выглядело уставшим, но глаза оставались ясными.
Она подняла их на Нину, и в них мелькнули узнавание и страх.
– Вы Нина? – тихо спросила женщина. – Вы только на Гену не сердитесь. Это я виновата. Это все из-за меня.
Нина опустилась на стул с облезлым сиденьем и сказала:
– Ну рассказывайте....
Валентина Сергеевна рассказала не сразу, сначала мяла простыню, потом попросила воды и заговорила тихо, осторожно...
***
Она пила, начала еще когда Гене было пятнадцать. Пила тяжело, запоями, со скорыми и вытрезвителями. Гена терпел, кормил, таскал из подъезда. В девятнадцать не выдержал и уехал в Москву.
Когда он встретил Нину, она была в очередном запое. Откуда-то узнала адрес и явилась пьяная, в грязном пальто. Кричала в подъезде, требовала денег. Гена вывел ее, посадил в такси, а Нине сказал, что соседка снизу, путает квартиры. В их подъезде такое случалось, и Нина поверила.
Ему было проще сказать будущей жене, что его матери уже нет.
***
– Я не осуждаю его, – Валентина Сергеевна смотрела в стену. – Я ему жизнь испортила. Все детство, всю юность. Он имел право.
Три года назад она нашла Гену. К тому времени не пила уже шесть лет, работала вахтером, жила в коммуналке. Написала бумажное письмо, потому что телефона не знала. Гена приехал, посмотрел, сказал «ладно» и уехал.
Через две недели вернулся. Потом стал ездить каждую неделю, а через полтора года купил ей квартиру.
– Он боялся, что вы не поймете, – сказала она. – Или поймете, и тогда придется объяснять, зачем соврал. А он не умеет объяснять, вы же знаете.
***
Она просидела в палате почти час. Не потому что хотела подробностей, а потому что голова стала совершенно пустой.
Когда поднялась, Валентина Сергеевна схватила ее за руку. Пальцы ее оказались теплыми, сухими, на удивление крепкими.
– Ниночка, не бросайте его. Он хороший.
Гена пришел в семь, раньше обычного. Видимо, мать позвонила и предупредила. Снял ботинки, постоял в коридоре и прислушивался. Нина слышала, как он стоит и не шевелится.
– Нин, – сказал он глухо.
– Сядь.
Он сел, положил руки на стол. Пальцы подрагивали, Нина налила ему чай, хотя злилась так, что скулы сводило.
– Я была у твоей мамы, – сказала она. – В семнадцатой больнице.
На стене тикали часы, круглые, с большими цифрами, чтобы Гена не щурился.
– Сколько лет, – сказала Нина. – Ты врал мне столько лет.
– Я не мог сказать, – он наконец поднял глаза. – Ты не знаешь, какая она была. Я думал, расскажу, и ты уйдешь. Или будешь смотреть на меня по-другому.
– По-другому – это как?
– Ну, – он покрутил пуговицу на манжете. – Как на человека, у которого мать алкоголичка. Как второсортного человека.
Нина хотела сказать: глупый, я бы не стала так смотреть. Но не сказала, потому что не была уверена. Может, много лет назад это что-нибудь и изменило бы. Она не знала. И от этого незнания было паршивей всего.
– А три года назад? Когда она пришла трезвая?
– Я каждый раз собирался сказать, – Гена говорил с запинками, слова давались по одному. – Приходил, думал, вот сегодня скажу. Садился ужинать, но не мог.
Нина смотрела на его макушку, на зачес, под которым просвечивала розовая кожа, и думала: вот человек, с которым я прожила всю взрослую жизнь. Он чинил кран, возил меня в Анапу, помнил, что я не ем рыбу, и покупал на день рождения одни и те же духи, потому что я однажды сказала, что они мне нравятся.
А рядом со всем этим жила вторая жизнь: тайная мать, тайные поездки, тайный стыд. Он нес это молча, как тяжелую сумку, которую неудобно перехватить, но бросить нельзя.
Измену она, наверное, пережила бы проще. Там понятный сюжет: другая женщина, либо прощаешь, либо нет.
А здесь сюжета не было. Был человек, который любил и боялся одновременно, и от этой смеси наворотил дел. Не из расчета, а из тупого молчания, которое ломает не хуже измены.
Нина встала, подошла к раковине и включила воду.
– Я не знаю, что с этим делать, – сказала она. – И мне не обидно, Гена. Мне страшно. Потому что если ты смог скрыть такое, то что еще ты можешь скрывать?
Он молчал. Сидел сгорбленный в рубашке с оторванной верхней пуговицей, которую Нина собиралась пришить и не пришила.
– Завтра поедем к ней вместе, – сказала Нина. – Я куплю фрукты. У нее правая рука в гипсе, яблоки не порежет, так что порежем заранее.
Гена поднял голову. Ничего не сказал, только сглотнул, тяжело, с усилием, как будто в горле застряло то, что он не мог произнести, и Нина отвернулась. Собственно, лучше вроде бы это не предательство, так что обижаться не на что. А с другой стороны...Вранье столько лет... автор Даяна Мед