первая часть
— Ну что вы, я и не думала вас контролировать, — смутилась Лиза. — Просто у Петрова панкреатогенный диабет третьего типа, а здесь написано, что я должна поставить ему укол с антибиотиком. Но это же неправильно. У него может быть реакция, осложнение… вплоть до гипергликемической комы.
«С ума сойти… — прищурился Алексей. — Она не только хорошенькая, но ещё и умная. Не многовато ли для одной скромной медсестрички?»
Он подобрался, посмотрел на неё цепко, внимательно.
— Алексей Иванович, я… — начала она.
— Так, всё, хватит разговоров, — резко оборвал он. — Давайте карту сюда, я всё проверю.
Лиза вышла.
«Ну что я опять делаю? — ругала она себя, сидя в сестринской. — Куда лезу? Мне больше всех надо, что ли? Тоже мне специалистка — будто лечащему врачу не виднее, какие делать назначения».
И тут же вспомнила самого Петрова из пятой палаты: худого, доброго, синеглазого, который робко протягивал ей то оранжевый мандарин, то румяное яблоко и умоляюще смотрел, лишь бы она не отказалась от маленького подарка.
— А, вот вы где, — дверь сестринской распахнулась.
Кулагин вошёл и тут же плотно прикрыл её за собой.
— Всё продолжаете от меня бегать. Ну что ж, продолжим эту игру. Это даже интересно. Знаете, Елизавета, с тех пор как я вас увидел, медицина заиграла для меня совершенно новыми красками. Верите? Я даже на работу теперь иду с удовольствием.
Он ещё раз проверил дверь, сделал несколько шагов к ней. Лиза вскочила с узкого диванчика и прижалась спиной к стене.
— Знаете, милая… — вдруг заговорил он, — я от вас просто без ума. Сам себя не узнаю.
Он быстро подошёл вплотную и порывисто обхватил её за плечи. Лиза вывернулась и со всего размаху залепила ему звонкую пощёчину. Удар получился таким сильным, что голова Алексея мотнулась в сторону, как у тряпичной куклы.
— Убирайтесь отсюда немедленно, иначе я сейчас вызову охрану, — голос у неё звенел от напряжения. — И только попробуйте ещё раз хотя бы приблизиться ко мне.
— Ну что ж… — он медленно поднял руку и потер ладонью покрасневшую щёку. — Вы об этом пожалеете, процедурная медицинская сестра Елизавета Громова.
До конца дежурства она Кулагина не видела. Ночь и утро прошли без происшествий, и, сдав смену, Елизавета торопливо выскользнула из отделения.
На следующий день, как уже сотни раз до этого, она пришла на работу и начала переодеваться. Но очень быстро почувствовала: что‑то не так.
С ней неловко, суетливо здоровались, избегали прямых взглядов, торопились поскорее закончить разговор и выскочить из сестринской.
— Ирка, у нас что‑то случилось? Все сегодня какие‑то странные, — не выдержала Лиза.
— А ты что, до сих пор ничего не знаешь? Приказ не видела? — пробормотала, краснея, Ирина.
— Какой приказ? Что происходит? Ты можешь, наконец, объяснить толком? — рассердилась Лиза.
— Ой, Лиз, тебе лучше самой пойти и прочитать, — замялась Ирина. — Он там висит, на доске, где все приказы и объявления. Я и сама это до конца объяснить не могу.
Через несколько минут потрясённая Елизавета постучала в дверь заведующей.
— Зоя Васильевна… — голос дрожал от обиды и негодования. — Почему меня переводят в санитарки?
— Елизавета… как вас по отчеству, милочка? Алексеевна? Сядьте, пожалуйста, — заведующая подняла на неё глаза.
— Да, вы переведены в санитарки. Пока временно. Это дисциплинарное взыскание, по представлению одного из врачей отделения. Вы совершили… вернее, едва не совершили грубую, опасную ошибку, которая могла привести к ужасным последствиям. Поэтому вас отстранили от работы по специальности.
— «Один из врачей» — это Алексей Иванович, так? — Лиза едва сдерживала слёзы. — И в чём же заключается моя «ошибка»?
— Вы едва не ввели антибиотик пациенту с тяжёлой формой диабета. Вы понимаете, что это чревато гипергликемией?
— Я?.. Но это же неправда. Я как раз… я…
Она задохнулась от обиды, от осознания подлости и несправедливости случившегося и так и не смогла договорить. Но, подняв глаза на Зою Васильевну, вдруг поняла, что, пожалуй, и не нужно.
— Лизонька, послушайте… — заведующая, седая, с глубокими морщинами, сняла очки, положила их на стол и помассировала переносицу.
Почему‑то именно в эту секунду Лизу, несмотря на собственную беду, охватила острая жалость к пожилой, смертельно усталой женщине, которая держала на своих плечах всю тяжесть прожитых лет и явно пошатывалась под этим грузом.
— Лиза, я знаю Алексея Кулагина много лет, — тихо продолжила она. — Ещё мальчишкой его помню. Потом — студентом, интерном… Да, я знаю Кулагина‑младшего достаточно, чтобы верить вам, а не протоколу, который он на вас состряпал.
Она вздохнула.
— Да, Лиза, я вам верю. Знаю, скорее всего, вы ни в чём не виноваты. Но я ничего не могу для вас сделать. Поймите, до пенсии у меня полгода. Я хочу просто уйти — тихо и мирно, получить своё звание заслуженного работника, выспаться наконец хоть раз в жизни… и всё.
Она сглотнула, опустила глаза, поспешно надела очки, словно отгородившись от Лизы стеклом, и заговорила твёрже:
— Я вам очень сочувствую, правда. Но ругаться из‑за вас с главврачом я не буду, простите. У меня просто нет на это сил. Да и знаю, что бесполезно.
Она помолчала, потом мягче добавила:
— Я могу лишь посоветовать вам, Лизонька… девочка… уходите отсюда. С вашим опытом вы легко найдёте работу в любой другой больнице. Если, конечно, он не задастся целью и там вам навредить. В общем, увольняйтесь.
— Но почему я обязана это делать? — слёзы затуманивали взгляд, превращая кабинет в серую дымку. — Я не желаю уходить. Это неправильно и нечестно. Ни за что я не покину это место!
Лиза раздражённо смахнула слёзы с лица, оставив на щеках мокрые следы.
— Ну тогда он тебя и загоняет, — тяжело вздохнула заведующая и, впервые за всё время её работы, перешла на «ты». — Ты же понимаешь, он не оставит тебя в покое, девочка. Он всегда таким был. Лёшка Кулагин — зловредный, злопамятный и избалованный.
Она горько усмехнулась:
— И знаешь, что самое смешное? При всём этом он, этот паршивец, очень даже неплохой хирург. По крайней мере, технически. А вот души у него никогда не было. Ни у него, ни у его отца. Так что не победить тебе его, Лиза. Не стоит оно того. Не мара́йся обо всё это… прости меня, Господи.
Елизавета на плохо слушающихся ногах вышла из кабинета и опустилась на лавку в коридоре.
— Ну что? Что она сказала? — налетели со всех сторон медсёстры. — Это же ерунда, правда? Наверняка недоразумение. За что тебе такое?
— Это у тебя‑то халатность, Лиз, — потрясённо шептали они. — Что ты молчишь?
— А что это за сборище в рабочее время? — раздался знакомый голос.
Кулагин стоял в нескольких шагах, насмешливо оглядывая группу женщин.
— Судя по всему, почти все пациенты выздоровели. А те, кто остался, уже получили всё назначенное. Раз персоналу совершенно нечем заняться… да?
Все тут же замолчали, смущённо потупились и, на ходу поправляя халаты, поспешили разойтись.
— Санитарка Громова, а вам, я смотрю, особое приглашение нужно? — его голос прозвучал уже ближе. — Может, займётесь своими прямыми обязанностями? Утки повыносите, постели перестелите. Давайте, Громова, пошевеливайтесь, вас туалеты заждались. Или вы думаете, ваша смазливая мордашка даёт право ничего не делать на работе?
Елизавета вздрогнула и встала.
«Нет, я этого не выдержу. Слишком унизительно. Надо уходить. Всё правильно. Просто пойти и написать заявление», — стучало в голове, пока она шла по бесконечно длинному больничному коридору.
«Но как же так? Сдаться? Просто сбежать и оставить его торжествовать? Пусть думает, что всё всегда будет так, как он захочет?» — упрямо возмущался характер.
«А всё уже и как так, — мрачно отвечал разум. — Посмотри вокруг. Ты теперь простая санитарка. Сейчас возьмёшь швабру и тряпку и пойдёшь мыть туалеты. Не хочешь — иди на улицу. И вообще, с чего ты взяла, что такая уж незаменимая? Никто за тебя бороться не будет. Никому не нужна твоя справедливость. Может, никто и не вспомнит о тебе».
«Ну разве что он… тот несчастный. Теперь он останется совсем один», — мелькнуло вдруг.
Она вспомнила: ведь он только‑только начал оживать, возвращаться из тьмы, что‑то вспоминать.
Мысли сами потянулись к странному человеку, который всего несколько дней назад появился в её жизни.
Началось всё с бурного возмущения санитарки тёти Маши — женщины в целом сдержанной и видавшей виды.
— Ну уж нет, — она сердито хлопнула дверью и плюхнулась на стул. — Мне столько не платят, чтобы я в такой грязи возилась. Ещё не хватало мне потом вшей вычесывать.
— Что случилось? — Лиза подняла голову от книги.
— Что случилось? Да ужас! Бомжа какого‑то привезли. Бродягу. Такой грязный, что после него отделение мыть надо с потолка до пола.
— И что, вы его просто бросили? — нахмурилась Лиза. — Тётя Маша, у нас вообще‑то больница. К нам привезли больного человека. Мы должны его принять.
— Вот пусть полежит, оклемается — сам умоется, — упрямо буркнула санитарка. — А я не хочу потом от грибка лечиться. Ты, если такая правильная, иди и сама его мой.
— Ну вы даёте, — Лиза захлопнула книгу и встала. — Где он?
— Где, где… В помывочной, конечно. Куда я его такого? Не в палату же. От него блохи, кажется, на глазах в разные стороны разбегаются, — возмущалась женщина.
Конечно, тётя Маша преувеличивала. Никто от неподвижно лежащего на каталке человека не прыгал и не разбегался. Но внешний вид и, главное, запах — тяжёлый, мутный, плотный — впечатляли.
Грязь и кровь слиплись и покрывали кожу на руках и лице бурой коркой. Волосы слиплись и торчали в разные стороны. Лохмотья на нём одеждой можно было назвать лишь с большой натяжкой.
«Господи, неужели такое бывает в наше время?» — с ужасом подумала Лиза, натягивая перчатки и завязывая вокруг себя клеёночный фартук.
Через полчаса мучений, смущённых уговоров и нескольких приступов едва сдержанной тошноты на каталке, прикрытый простынёй, полулежал худой мужчина лет тридцати–тридцати пяти. Тёмные волосы влажными густыми прядями падали на лоб, словно старались спрятать хозяина от всего мира.
Он устало посмотрел на Лизу глубоко запавшими серыми глазами — и заплакал. Не зарыдал, не разрыдался, а просто уронил несколько крупных, прозрачных слёз, которые скатились по щекам, словно домывая его и без того чистое теперь лицо.
— Простите меня, — прошептал он, не отрываясь от её лица. — Простите, мой светлый ангел.
— Ну, об ангелах вам думать ещё рановато, — решительно ответила Лиза. — Давайте‑ка будем перебираться в палату. Как вас зовут?
Задав самый простой в человеческой жизни вопрос, она внимательно посмотрела на него.
Лиза, за годы работы в больнице повидавшая много лиц — испуганных, страдающих, искажённых болью, страхом, отчаянием, надеждой, — думала, что видела уже всё. Ошибалась.
Такого ужаса, как тот, что отразился сейчас на его лице, она ещё не видела.
— Я… Я не знаю… — прохрипел он. — Не знаю, как меня зовут. Не помню, кто я, откуда… Ничего не помню. Ничего.
«И один, совсем один», — сжалось у неё внутри.
— Ну вот ещё, «один», — твёрдо сказала Лиза. — Вокруг вас люди, много людей. Мы вам поможем. Я вам помогу, обещаю. Вот, смотрите — моя рука. Возьмите. Ну что же вы? Давайте, держите. Вот, вот так. И какой же вы теперь один?
Она отвезла его в палату, где пристыженная тётя Маша уже всё приготовила. Всё это время мужчина с отчаянием цеплялся за её руку, как ребёнок, боящийся потеряться, и даже когда оказался на кровати, Лизе пришлось с усилием вытащить ладонь из его судорожно сжатых пальцев.
— У вас и хватка, — улыбнулась она, растирая помятую кисть. — С мышечным тонусом у вас всё в порядке, значит, и всё остальное наладится.
— Да, наладится, — серьёзно сказал он, пристально глядя на неё серыми глазами, которые то светлели до почти голубых, то темнели до цвета стали. — Всё будет хорошо, если я ещё раз увижу вас.
— Увидите, обязательно, — улыбнулась Лиза. — Кстати, меня зовут Елизавета.
— Я буду ждать вас, Елизавета. Только вас, — произнёс он так серьёзно и пронзительно, как произносят клятву на всю жизнь.
Лизе стало неловко: он и правда вёл себя как ребёнок.
— Ладно, вам нужно отдохнуть. Скоро придёт доктор и решит, что делать дальше, — сказала она и, сама не понимая почему, кончиками пальцев коснулась его щеки. Ощутила лёгкий укол щетины.
Почему она это сделала, Лиза не могла объяснить — просто вдруг нестерпимо захотелось.
Он с неожиданной для истощённого человека ловкостью перехватил её руку и прижал её пальцы к своим горячим сухим губам. Она не могла отвести взгляда от серых глаз, горящих на бледном лице с синяками и ссадинами.
«И как он всё это терпел столько времени?..» — с болью подумала она.
заключительная