Лиза, почему ты вообще этим занимаешься?
Этот вопрос она слышала регулярно — от всех, кто знал её давно, чуть ли не с детства, и от тех, кто был знаком всего несколько дней. От друзей, особенно от школьной подружки Верки, которая спрашивала об этом ещё лет с восемнадцати. От мужчин всех возрастов и профессий, от сокурсников и преподавателей в училище, от случайных знакомых в таких же случайных компаниях, даже от одного довольно известного художника. Наконец, от родственников.
В вопросе менялись только варианты её имени — от ласкового папиного «Лизонька» до панибратского «Лизка» от той же Веры. Менялось обращение на «ты» или на «вы», интонация — от удивлённой и недоумевающей до искренне восхищённой, но чаще всё же подозрительной и слегка саркастической.
Но смысл всегда оставался одним и тем же: почему она, Елизавета Громова, с её внешностью, стала медицинской сестрой?
Дело было в том, что Лиза действительно была красивой. Не просто симпатичной, не «хорошенькой», а именно красивой. Когда ей исполнилось восемнадцать, все смутные подозрения окружающих превратились в твёрдую уверенность.
Невысокая, со стройной фигурой и длинными ногами, она обладала удивительным лицом. Правильные черты, тонкий прямой нос, изящно очерченные губы, высокие скулы, длинные ресницы, пышные светло-русые волосы — всё это само по себе встречается не так уж редко, хотя и значительно реже, чем многим девушкам хотелось бы.
Но у Лизы всё это не просто было, а сочеталось каким‑то особенным образом, делая её лицо запоминающимся. Таким, вслед которому хотелось обернуться, чуть удивлённо покачать головой и сказать: ну надо же, какая девушка. И вроде ничего сногсшибательного, а всё же как‑то очень хорошо, просто замечательно.
Странное всё‑таки существо — человек. Ему почти всегда хочется именно того, чего у него сейчас нет. Зимой, отшвыривая ногой надоевший снег и зябко дыша на ладони, мы страстно мечтаем о знойном летнем солнце, прогретом им песке и сочной ароматной землянике.
С трудом дождавшись лета, выходим на тот самый прогретый песок и уже через несколько минут мечемся в поисках тени, с не меньшей страстью представляя, как было бы хорошо сейчас вдохнуть свежий морозный воздух и зачерпнуть руками пушистый снег, который приятно покалывает кожу тысячами бодрящих иголочек.
И даже тарелка земляники после двадцать пятой ягоды перестаёт казаться пределом мечтаний: вдруг начинает чудиться вкус мандаринов — тех самых декабрьских, предновогодних, с чёрным ромбиком на ярко‑оранжевой шкурке. Хотя ещё несколько месяцев назад казалось, что этих самых мандаринов уже никогда в жизни не захочется.
Так люди и живут. Кудрявые девушки всех возрастов прилагают титанические усилия, чтобы распрямить свои завитушки, а обладательницы прямых волос, которых, к слову, неизмеримо больше, с не меньшим усердием крутят свои пряди в локоны всех видов.
Низенькие мечтают подрасти, высокие — стать пониже. Полные мечтают похудеть, а слишком, на их взгляд, стройные — слегка прибавить в весе. И даже купив белую машину, мужчина уже через какое‑то время с завистью провожает взглядом проезжающие мимо автомобили с чёрными блестящими боками. Такова уж беспокойная и ненасытная человеческая природа.
Может быть, именно из‑за этой внутренней противоречивости Лиза, несмотря на вполне «подходящую» внешность, не хотела быть ни актрисой, ни моделью, ни певицей, даже если допустить, что талант и голос для этого не особенно обязательны. Впрочем, и медсестрой она захотела стать далеко не сразу.
Родилась она в семье, далёкой от медицины и вообще от любых сфер, связанных с долгим и трудным обучением.
У них дома всё было проще и понятнее. Мама работала продавцом в продуктовом магазине: задорно перекидывалась приветствиями и новостями с постоянными покупателями, бодро покрикивала на грузчиков, пробовала, ругая себя за слабоволие, все новые виды конфет и булочек, а потом расплачивалась за это пышностью фигуры.
— Обошлась как‑то без дипломов, — делилась она жизненным опытом. — Я, может, высшую математику и не изучала, а считаю получше иных профессоров. Особенно деньги.
И смеясь, хлопала себя по ладоням или по перепачканному мукой халату.
Отец Лизы тоже в науке себя никогда не искал. Он работал водителем огромной фуры и привозил продукты в тот самый магазин, где трудилась его жена. Алексей с удовлетворением разглядывал симпатичное лицо и пышную фигуру супруги, принимавшей товар, с удовольствием легонько щипал её за бок и шутливо шептал на ухо:
— Танюха, прекращай булки трескать, а то брошу.
Угроза Татьяну ничуть не пугала. На самом деле Алексей и Таня много лет жили в полной гармонии, были друг другом совершенно довольны и до сих пор явно увлечены.
Говорят, у любящих людей рождаются красивые дети. Если так, то появление на свет очаровательной малышки было закономерным. Сначала Лиза была просто милой девчушкой, ничем не отличавшейся от остальных. Но год за годом природа и жизнь тихо сортировали девочек и мальчиков по росту, комплекции, густоте волос, чистоте кожи, длине носа — и Елизавета Громова в этом негласном конкурсе неизменно оказывалась в числе победителей.
В конце концов она выиграла окончательно и бесповоротно, став самой красивой девчонкой школы и, по общему мнению, окрестностей. Свою привлекательность Елизавета, разумеется, осознавала.
Трудно делать вид, что ничего не происходит, если люди вокруг начинают тебе без причины улыбаться, торопливо уступают место, а водитель маршрутки — обычно хмурый, вечно недовольный пассажирами — при её появлении вдруг обнаруживает на заросшем щетиной лице подобие улыбки, великодушно машет рукой и открывает переднюю, обычно мёртво закрытую дверь.
От мелких преимуществ, которые давала ей внешность, Елизавета не отказывалась. На место, освобождённое для неё в очереди к стоматологу или банковскому консультанту, она опускалась с искренним удовольствием и благодарностью. В автобус запрыгивала к знакомому водителю, охотно соглашаясь с тем, что ехать впереди, в свободе и со сквознячком, куда приятнее, чем толкаться в душном салоне, прижимаясь к другим пассажирам.
Что до неизменного любопытства, с которым на неё смотрели почти везде, Лиза довольно быстро научилась его не замечать. Даже нескромные, назойливые взгляды мужчин перестали ей мешать. Она словно набрасывала на себя невидимый защитный плащ, который отражал всю эту ненужную ей шелуху.
— Всё‑таки хорошо, что у Елизаветы такой характер, — делился Алексей с женой педагогическими соображениями. — Я как представлю, что из неё могло бы вырасти, если бы она нос задрала с её‑то внешностью…
— А я вот думаю, что, может, и стоило бы нос‑то повыше держать, — качала головой Татьяна. — А то ведь так из неё вообще ничего не получится.
— Да ну, Тань, не наговаривай, — отмахивался глава семейства. — Всё с Лизаветой нормально будет.
— Ну да, ну да, — Татьяна явно оставалась при своём мнении. — Вот подожди, она нам ещё такого отчебучит, что только диву дадимся…
Что именно имела в виду Татьяна, говоря это, предстоит ещё узнать.
Было не совсем понятно, чего именно мама так опасалась. Вряд ли стоило ждать, что Лиза внезапно объявит: уезжает в Америку танцевать в кабаре или поступает в отряд космонавтов, чтобы готовиться к полёту на Марс.
Елизавета была девочкой активной, весёлой, задорной, увлекающейся, но при всём этом домашней и понятной. Почему же Татьяна ждала от судьбы дочери какого‑то экстрима — сказать было трудно. И всё же своего единственного ребёнка она знала достаточно хорошо, чтобы почти наверняка угадать: по самому логичному и предсказуемому пути Елизавета после школы не пойдёт.
Не станет поступать в театральный или кинематографический институт, не бросится искать объявления о наборе в модельные агентства и рассылать по ним свои фотографии. Совсем не та у них Элизавета. Тем более что, обладая яркой внешностью и, безусловно, оставаясь довольной своим отражением в зеркале, сама Лиза на него особого внимания не обращала.
У зеркала часами не крутилась, тип лица не изучала, модным макияжем не интересовалась. Волосы укладывала как получится, а не так, «как надо бы», чтобы особенно выгодно подчеркнуть скулы. Над модными тенденциями по наращиванию всего, что вообще можно нарастить — ногтей, волос, ресниц, — откровенно посмеивалась.
Школьная подруга Ольга однажды описала эту странную, на её взгляд, несоразмерность Лизиной красоты и её отношения к себе двумя короткими словами:
— Дуракам счастье.
И вдруг сквозь привычную красоту, беззаботность и весёлость стало проступать что‑то новое, неожиданное для любой девушки, а уж для такой, как Лиза, и вовсе. В одиннадцатом классе она резко посерьёзнела, как‑то подобралась, чуть закрылась от всех, а потом однажды объявила изумлённым домочадцам:
— Я буду поступать в медицинский институт.
— Это где учатся пять лет, а потом ещё год? — уточнил отец.
— Нет, это где учатся шесть лет, — спокойно поправила Лиза. — А потом да, ещё год.
— Ну что я тебе всегда говорила, — немедленно обернулась Татьяна к мужу.
— Ты с ума сошла! — завопила подруга Ольга, узнав о Лизином решении. — Зачем тебе это? Да ещё с твоей‑то внешностью. Ты дура, что ли?
— А причём тут внешность? — пожала плечами Лиза. — По‑твоему, в медицину должны идти только уроды, что ли? Ну глупость же, Оля.
— Ты не передёргивай, — возмущалась Ольга. — Ты прекрасно понимаешь, о чём я говорю. Медицина — это же… это же… Я не знаю… ну фу!
— Оль, я тебя очень люблю, правда. Но мы сейчас поссоримся, — нахмурилась Лиза.
— А чего с тебя взять… — устало вздыхала Оля.
— В общем‑то, ожидать чего‑нибудь в этом духе от неё можно было, — задумчиво произносила Татьяна.
Если вспомнить игры маленькой Елизаветы, в их доме перевязанных и измазанных зелёным фломастером плюшевых зверей и кукол всегда было больше, чем наряженных, пьющих чай из игрушечной посуды или улетающих на самодельных самолётах из стульев. Лиза вечно кого‑то лечила.
Их старая такса Пифа с заботой таскала по квартире размотанные бинты. Сестра Татьяны, Валентина, приходя в гости, притворялась тяжелораненой и с большим терпением ждала, пока будущая звезда медицины обработает её рану. Даже Алексей, наслаждаясь отдыхом после ужина, находил время, чтобы измерить пульс и «перевязать» что-нибудь.
Ну а что, собственно, раз все вокруг в бинтах — чем он хуже других?
Сама Татьяна периодически не находила на положенных местах разные нужные в хозяйстве мелочи. Вдруг исчезали белые нитки, которые начинающий восьмилетний хирург‑травматолог, как выяснялось, использовал вместо хирургических. Однажды Татьяна обнаружила, что её янтарный браслет разобран на отдельные бусины и теперь это не украшение, а лекарство для больных кукол.
— Да, в принципе, всё понятно, — ещё раз кивнула сама себе Татьяна, вспомнив любимые игры дочери и уже не понимая, чему они вообще удивляются.
К своему потрясению Лиза в мед по баллам не прошла.
— Слушай, Лизка, может, это знак? — тут же воспряла Ольга. — Не твоё это. Не поступила — и хорошо.
Лиза тихо спросила:
— А что остаётся мне? Только есть сельдерей огромными порциями и превращаться в вешалку для одежды? Или притворяться, что я могу играть чужие роли? Пойми, это точно не для меня. Я просто не смогу. Для этого недостаточно одной внешности. Нужен талант, страсть… я не знаю, что именно.
Она встряхнулась, выпрямилась:
— Слушай, Оль, ну не хочу я быть ни актрисой, ни моделью, ни кем‑то ещё. Я хочу быть врачом, понимаешь?
— Подумаешь, не поступила, — уже жёстче, почти зло сказала Лиза. — Значит, поступлю в следующем году.
— Конечно, поступишь, если захочешь, — подозрительно поспешно согласилась Ольга. — А чтобы не терять целый год, давай ты сходишь… ну… например…
— А я и не собираюсь терять целый год, — решительно перебила подругу Лиза. — Я уже подала заявление и документы в медучилище. Между прочим, профессия ещё никому не вредила. И я сделаю несколько больших шагов в нужную мне сторону.
Елизавета училась, подрабатывала в больнице и продолжала мечтать о поступлении в институт. Всё это время она с радостью убеждалась, что действительно выбрала дело по душе, то, чем хочет заниматься всю свою жизнь, — помогать людям. И, конечно, она была звездой курса: объектом зависти, вздохов, признаний и страданий. Но ко всему этому относилась легко и просто: без жестокого равнодушия, но и не увлекаясь, не теряя ни головы, ни сердца.
Всё в жизни красивой, умной, целеустремлённой Елизаветы Громовой было понятно и вполне благополучно. До тех пор, пока судьба не решила, что дала этой девчонке, наверное, слишком много и пора бы проверить её на прочность.
Когда до окончания училища оставалось всего несколько месяцев, отец попал в страшную аварию и, пролежав в коме несколько суток, умер.
И тогда внезапно выяснилось, что на Алексее держалось не только всё их материальное благополучие, но и душевное здоровье Татьяны. Она словно сломалась вместе с ним — как будто сидела в той кабине рядом. Если Алексея перемололо и раздавило физически, то с Татьяной то же самое произошло изнутри. Невидимо для посторонних, но от этого не менее страшно и губительно.
Всегда такая весёлая, задорная, цветущая здоровьем и пышной, «купеческой», как шутил муж, красотой, за месяц она превратилась даже не в тень, а в тень от тени. Удержать мать в этой жизни стоило Елизавете огромных усилий. Самой ей даже некогда было толком оплакать отца.
С похоронами Алексея беды не закончились. Водителя грузовика — то есть Алексея — признали виновником аварии, и вместе с родительской квартирой Лиза унаследовала иск на огромную сумму. Пришлось продать просторную трёхкомнатную квартиру, чтобы расплатиться с долгами, переехать с мамой в маленькую двушку и распрощаться, по крайней мере на ближайшие годы, с мечтой о поступлении в мед.
Сразу после окончания училища Елизавета пришла работать в огромную городскую больницу процедурной сестрой. И снова ей регулярно приходилось выслушивать до боли знакомый вопрос — вслух, прямо в лицо, и молча, в косых, любопытных взглядах:
«Ну и что вы тут собираетесь делать, милочка, с таким личиком? Неужели клизмы ставить да таблетки сортировать?»
продолжение следует