— Чтоб твоё дитя не родилось, слышишь?
Валентина Петровна сказала это у кассы в аптеке — спокойно, но с такой лютой злостью, что перехватило дыхание. У Лены в руке была банковская карта. Пальцы вокруг пластика сомкнулись покрепче, а сама Лена как стояла, так и продолжала стоять. Провизорша за стеклом сделала вид, что пересчитывает в блюдечке копейки, уставившись в кассовый аппарат.
Очередь за спиной молчала. Пахло гематогеном и хлоркой. Обычное утро, только эти слова теперь звенели в ушах, перекрывая все звуки.
Началось всё, конечно, не в аптеке. В аптеке только рвануло.
Лена развелась с Игорем три года назад. Игорь был, если помягче, маменькин сыночек в тяжёлой форме. Тридцать семь лет, а мама Валя звонила каждое утро: поел ли, надел ли, застегнул ли. Лена сперва умилялась, потом молча бесилась. А когда Игорь на годовщину свадьбы поехал к маме пить компот из вишни — вместо ресторана, где она сидела с причёской и в туфлях, — просто собрала Аську и ушла к подруге. Родная мать бы не пожалела, а только выела мозг за то, что Лена не удержала мужика.
Развелись без крови. Игорь даже особо не сопротивлялся. Зато Валентина Петровна сопротивлялась за двоих. Звонила, приезжала, стояла у подъезда, вынося мозг Лениной подруге: Леночка горячку порет, Игорёк золотой мальчик, любая другая была бы счастлива.
Аська была зацепкой. Внучка. Валентина души в ней не чаяла, таскала с рынка мандарины, вязаные кофты, мягких зайцев — всё, что бабке положено. Лена терпела. Скрипела, но передавала ребёнка женщине, которая смотрела на неё с нескрываемой злостью.
А потом появился Андрей.
Андрей не был мечтой всей жизни, но был взрослый. Сам решал. Сам платил за бензин. Маме звонил раз в неделю: «Мам, всё хорошо, перезвоню». Лене после Игоря это показалось чудом. Расписались скромно, Аська шла в платье с бантами, а Андрей следил, чтобы она не испачкала наряд, и спокойно отвечал на сто тысяч детских «почему».
А потом Лена забеременела.
Мама Ленина сказала: «Слава Богу». Аська визжала, что будет катать коляску. Андрей ничего не сказал — только прижал Лену к себе так крепко, что хрустнули рёбра, и громко шмыгнул носом. Никто подвоха не ждал. А зря. Валентина Петровна никуда не делась.
Узнала Валентина от Аськи. От кого же ещё. Ребёнок же не понимает — похвасталась бабушке: «А у меня братик будет!»
Вот тут у Валентины Петровны и поплыло в голове.
И вот теперь они стояли в аптеке.
— Чтоб твоё дитя не родилось, слышишь? — Сумка из кожзама дёрнулась у Валентины на плече.
— Валентина Петровна, — сказала Лена, и голос у неё сел куда-то в пятки, — вы что?
— А ты как думала? — Валентина даже улыбнулась. Искренне так, от души. — Игорю жизнь разбила, а теперь новому хахалю рожать удумала? Не дождёшься.
И вышла. Лена стояла как оглушённая. Мозг, спасаясь от сказанного, вцепился в бессмысленную деталь: на пальце свекрови блеснула печатка с красным камушком. Лена смотрела на неё, пока не закрылась дверь. Потом на автомате приложила карту к терминалу. Забрала фолиевую кислоту. Провизорша отвела глаза и сухо сказала: «Следующий».
Домой Лена добралась как в тумане. Села в прихожей на табуретку и просидела так минут сорок, не снимая пальто.
Пришёл Андрей, увидел, кинул куртку на пол, присел на корточки.
— Лен, ты чего?
— Она меня прокляла.
— Кто? Валька, что ли?
— Она сказала «чтоб твоё дитя не родилось». Андрюш, она меня прокляла.
— Забей. Обычная бабская злоба.
— Андрюш. Я боюсь.
Он понял, что логика тут не сработает. Придвинулся, уткнулся носом ей в макушку. От Андрея пахло соляркой и сигаретами. Лене впервые за день немного отлегло.
Потом он позвонил своей маме. И мама Андрея, женщина простая, деревенская, сказала в трубку: «Сынок, пусть Леночка в храм сходит, свечку поставит, и всё».
Лена пошла. Свечки ставила каждую неделю. Мимо дома Валентины ходить перестала. На звонки не отвечала, передачи не принимала, Аську к бабушке отправляла только с Андреем.
А своей маме позвонила в слезах. Думала — хоть мама обнимет словами.
— Мам. Она меня прокляла.
Мама помолчала. Потом сказала:
— Лен, ну а чего ты хотела. Я же говорила: надо было вообще запретить им с Аськой видеться. Она ж тебя и в прошлый раз сжить со свету пыталась. Сама виновата.
И вот это — не от Валентины, не от Игоря, а от родной матери — Лена запомнила крепче самого проклятия. Но промолчала. Только сказала «ладно, мам» и положила трубку.
Знала же, что так ответит. И всё равно позвонила. Такая уж человеческая надежда: вдруг в этот раз иначе.
На восемнадцатой неделе у Лены открылось кровотечение.
Скорая, приёмник, капельница, белый потолок с квадратиками, медсестра, которая говорит «лежи, милая, лежи». Лена лежала и думала одно: сбылось. Пошло. Прокляла-таки.
Палата на шестерых. На соседней койке женщина по имени Света рассказывала в подробностях, как у неё прошлая беременность кончилась на двадцать второй неделе, и остановить её было нельзя.
— Первый раз? — спросила она.
— Первый.
Лена закрыла глаза. В голове снова и снова крутилось: «Чтоб твое дитя не родилось».
Андрей привёз пакет с вещами — тапочки, кружку, туалетную бумагу. В палату его не пустили. Он постоял под окнами, покурил и поехал забирать Аську от тёщи.
Лена смотрела в потолок и вдруг подумала: не забеременела бы — жила бы сейчас спокойно. От собственной мысли стало так тошно, что она уткнулась в подушку и заплакала — тихонько, чтоб Света не слышала.
Кровотечение остановили к утру. Дальше потянулись одинаковые дни: синяки на сгибах локтей, скрип каталок в коридоре, жидкое пюре на обед. Врач на обходе щупала живот холодными пальцами и дежурно бросала: «Тонус уходит. Главное сейчас — лежать и не нервничать».
Хорошо сказано. Попробуй не нервничай, когда тебя прокляли.
Месяц прошёл спокойно. Потом ещё. Лена понемногу начала дышать. Андрей собирал кроватку и тихо ругался, когда дешёвый шестигранник в очередной раз соскакивал с болта. Аська рисовала братика с огромной оранжевой головой и палочками вместо рук. Ленина мама вязала пинетки, как будто предыдущего разговора и не было. Всё устаканилось. Всё было как у людей.
А на тридцать четвёртой неделе Лена столкнулась с ними в поликлинике.
Игорь пришёл с Валентиной. Валентина стояла у регистратуры и голосила — что-то про талоны, про очередь, про то, что «у меня сын взрослый, ему время дорогое».
Лена остановилась. Игорь переминался с ноги на ногу, сжимая мамину сумку. Сорокалетний мальчик. Лена выдохнула. Страх, который держал ее месяцами, вдруг лопнул.
Мозг отметил какую-то ерунду: у Валентины отросли седые корни, а к воротнику пальто прилипла белая нитка. Обычная, стареющая, крикливая тётка. И чего тут было бояться?
Игорь Лену увидел. Дёрнулся. Валентина обернулась, встретилась с ней взглядом. Лена спокойно посмотрела на Игоря с сумкой, потом снова на свекровь. Взгляд скользнул по её руке — на пальце всё та же печатка с красным камушком. И впервые рассмотрела её как следует — в безжалостном свете ламп поликлиники . Мутная стекляшка. Печатка тонкая, как фольга от шоколадного яйца. Красивая издалека, а в упор — тьфу.
Лена кивнула им, как дальним знакомым, и пошла к своему кабинету.
Валентина Петровна после этого слегла. Аська, вернувшись от отца, доложила: «Бабушка болеет, не встаёт». Проклинать легко, когда в ответ плачут. А равнодушие переварить тяжело.
Сына своего Валентина от себя так и не отпустила. Игорь как вернулся к маме после развода, так с ней и живёт. Сорок лет, компот, мандарины и утренний допрос: «Ты шапку надел?».
Лена родила мальчика. Назвали Сашей. Аська, как и обещала, деловито катает коляску по двору, отгоняя от неё чужих детей.
А колечко с красным камушком через пару месяцев Валентина торжественно вручила Аське. Мол, фамильная ценность, внучке на память. Дома Лена забрала его у дочки и покрутила под лампой. Обычное стекло и дешёвая латунь, с которой уже слезала позолота.
Лена усмехнулась, бросила кольцо в шкатулку и захлопнула крышку. Дешёвая латунь глухо брякнула о деревянное дно.