Татьяна ещё паспорт в сумку не успела засунуть, а администраторша уже улыбалась ей как родной.
— Мы вас с Раисой Петровной рядышком поселили, в третий корпус. Одной-то после процедур тяжело, сами понимаете. И в столовой стол вам переставили, чтобы не поодиночке сидеть.
Татьяна постояла, держа паспорт. В холле пахло хлоркой и чем-то сладковатым — яблоками, наверное, из буфета, остывшими. По полу лежали кривые квадраты солнца. Она специально брала второй корпус. Второй, потому что там тихо и от столовой подальше. И специально в заявке писала: отдельный стол, у окна, с кем-нибудь спокойным.
— Извините, — сказала Татьяна. — Я второй брала.
— Вижу по заявке. Но Раиса Петровна вчера звонила, просила рядышком. Так ведь удобнее, правда?
Администраторша говорила тем ласковым голосом, каким в поликлинике разговаривают с бабушками. Татьяна бабушкой не была. Пятьдесят три. Доехала сама, с тремя пересадками, из своего городка до Ессентуков, путёвку сама оплатила с карточки, на которой почти год копила, и чемодан сама катила от автобуса до крыльца. Она молча взяла ключ. На брелке — «314». А она просила «218», и это ей было важно — двести восемнадцатый.
— Раиса Петровна у себя, она вас ждёт, — добавила администраторша. — Триста шестнадцатый. Напротив, через коридор.
— Спасибо.
Она пошла к лифту. Чемодан катился нехотя, одно колесо подвизгивало. В зеркале лифта — серая куртка, волосы от ветра дыбом, под глазами мешки. Вот так я теперь выгляжу, подумала Татьяна. Пристроенная. Ничего. Сейчас зайду к Рае, обнимемся для виду, а потом спокойно вниз — и поменяю. Я никого не обижаю. Я просто брала другое.
Рая открыла в халате, и первым делом — обняла так, что Татьяна подбородком стукнулась о её плечо. Пахло от неё кремом «Бархатные ручки», тем самым, в зелёной банке.
— Танюш, ну наконец-то. Чайник поставила, пряники купила, твои, с повидлом.
— Помню, Рая.
— Заходи давай. Ну, как ты доехала?
— Нормально. Ты зачем с администрацией говорила?
Рая на секунду застыла с пряником. Потом коротко хмыкнула, рукой махнула:
— Да чего говорила-то. Позвонила вчера, попросила, чтобы поближе. Танюш, ну сама подумай: ты во втором одна, я в третьем одна, а случись что ночью — кого звать? Пока врач дойдёт, пока то-сё… А так я напротив. И стол вместе, и я у медсестры узнала, во сколько примерно у меня процедуры, чтобы хоть рядом.
— Ты и процедуры узнала.
— Ну а как же. Я ж не чужой человек. Я ж за тебя переживаю.
Татьяна села на край кресла, куртку не сняла. На стене — яркий пейзаж, озеро и какой-то лебедь, жутковатый. На тумбочке — Раина книжка, закладка, очки в футляре, леденцы от горла в пакетике. У окна стояли её, Танины, тапочки в пакете. Рядом — пакет побольше, с «Магнитом» на боку, и оттуда торчал край мочалки, банной, в сеточке. Татьяна эту мочалку узнала. Рая ей её покупала года два назад, когда Таня к ней приезжала.
— Рая, я брала второй корпус.
— Танюш, третий лучше. Новее. Лифт нормальный, не скрипит, как у тебя. И столовая ближе.
— Я просила второй.
— Ну так и пусть. Ты уже в третьем. Слава богу, рядом. Чего из-за ерунды-то.
Она налила чай в стакан с подстаканником. Точно такой же был у бабушки — с ромашками по ободу. Пряники — на блюдце. По номеру ходила как по своему: а она ведь уже неделю тут. Таня и забыла — Рая всегда приезжает заранее, обживается, и встречает потом остальных уже на своей территории, пусть даже территория чужая.
— Ты чего курткой шуршишь, раздевайся. Ты же не на пять минут.
— Я сейчас вниз. Я хочу свой номер.
Рая посмотрела на неё, как на девочку, которая у садика упёрлась.
— Танюша. Ну зачем ты. Я тебе плохого не хотела. Ты устала, с дороги, тебе сейчас всё не так. Ты чай попей. Пряник возьми. Потом разберёмся, если что.
Татьяна взяла пряник. Пряник был каменный, с прошлогодним, наверное, повидлом. Откусила. Чай — слишком крепкий, как Рая любит. Таня свой всегда пила пожиже.
— Ладно, — сказала. — Допью и пойду.
— Куда.
— В свой. В триста четырнадцатый.
— А.
Рая выдохнула коротко, как будто на секунду испугалась, что её сейчас бросят одну. Таня этот выдох увидела и поняла — Рая и сама не очень-то уверена. Просто она из тех, кто если уж впрягся организовывать, то назад не сдаёт. Хоть кол на голове теши.
В триста четырнадцатом пахло свежей краской. Окно — на хозяйственный двор: баки, белая «газель» с надписью «Прачечная», двое мужиков в синих халатах курили у стены. Таня открыла шкаф — пусто, только пара деревянных плечиков болтается. Поставила чемодан. Села. Кровать скрипнула. Покрывало в мелкий жёлтый цветочек, старое, но чистое.
Достала телефон. Два непрочитанных от Юли. Первое: «Мам, доехала?» Второе: «Тёть Рая пишет, что тебя в третий корпус переселили, я так рада!» И сердечко. Таня на сердечко посмотрела и не ответила. Положила телефон экраном вниз.
Она умела не отвечать сразу. У неё в ателье, на приёмке, чего только не было — и тётки в слезах над испорченным пальто, и свекровь невесты за два дня до свадьбы, рукава ей переделать. Таня сначала молчала, потом кивала, потом тихо и по делу. За это её и держали. Дома хуже было. Дома тридцать лет сидел человек, который объяснял, как ей лучше. И сестра объясняла. И дочь выросла — тоже стала объяснять иногда.
Вниз она пошла после обеда. Та же администраторша, только уже без улыбки — видно, устала, — слушала внимательно.
— Я бы хотела во второй корпус. Как в заявке. Если есть свободный, я доплачу.
— Вы же только-только заселились.
— Я только-только узнала, что меня без моего согласия переселили.
Администраторша моргнула. Слово «согласие» её, видно, зацепило — не в смысле обиды, а в рабочем смысле: услышала, что разговор теперь пойдёт по бумажкам.
— Сейчас гляну. Во втором есть двести восемнадцатый, как вы и просили, но он освободится послезавтра. Сегодня и завтра могу предложить двести двадцать четвёртый, этаж тот же, окно во двор, там липы.
— Устроит. Доплата?
— За одноместное доплаты не надо, у вас по путёвке.
— Оформляйте.
— А с Раисой Петровной как быть?
— А с Раисой Петровной я сама.
Когда Таня шла обратно за чемоданом, в кармане завибрировало. Юля.
— Мам, ты чего Рае нагрубила?
— Я не грубила.
— Она говорит, ты собралась в другой корпус.
— И собралась.
— Мам, ну ты серьёзно? Она столько всё устраивала. Соседок подобрала хороших, бабушка одна там из Пятигорска, говорит, очень приятная. Мам, ну не начинай.
— Юль, я почти год на эту путёвку копила. Я её сама покупала. Я хочу жить там, где я выбрала.
— Мам, ну это уже бабушкины какие-то замашки.
Вот оно, подумала Таня. Бабушкины. Я теперь у неё бабушка со своими капризами. А тридцатилетняя дочь у нас — взрослый, деликатный, понимающий, просто «переживает».
— Юль. Ты сейчас про замашки говоришь. А сама не слышишь, как со мной разговариваешь.
— Ну мам.
— Всё. Перезвоню.
Она нажала отбой, Юлино «подожди» не дослушала. Постояла у лифта, прижав телефон к животу. По коридору шла уборщица в синем халате, катила тележку с полотенцами — белые стопки, синенькая полоса по краю. Таня смотрела на эти стопки и думала, что если сейчас заплачет, это будет уже совсем как-то глупо. Тридцатилетняя женщина у лифта, а она плачет от полотенец.
Вечером в столовой стол был действительно общий. В углу, на четверых, у окна. За столом уже сидели: Рая, та самая «приятная бабушка из Пятигорска», Танина тёзка, которую Рая почему-то звала «Танечка-вторая» (прямо так и говорила, как в школе), и мужчина лет шестидесяти, седой, в серой водолазке, волосы на пробор, аккуратно. Таня узнала его в ту секунду, как он поднял глаза от тарелки.
Олег.
Он не встал, не бросился. Улыбнулся сдержанно — ну так, как улыбаешься знакомому в очереди в поликлинике.
— Таня. Ну вот и ты.
Рая заговорила быстро. Слишком быстро.
— Танюш, ты не удивляйся только. Олег проездом, он в Кисловодск ехал, к другу. Заскочил на пару дней. Я ему говорю: ну чего одному в городе сидеть, поужинай хоть с нами. Ты ж не против.
Таня поставила поднос. Пюре, котлета, компот, кусок хлеба. Села. Разворачиваться и уходить она не стала — это был бы спектакль, а спектакли она не умела и не любила. Но внутри что-то очень тихо и очень аккуратно закрылось. Как будто ящик задвинули, и всё.
— Здравствуй, Олег.
— Ты хорошо выглядишь, — сказал он негромко. — Отдохнувшая.
— Я только приехала.
— Ну всё равно. Глаза поспокойнее, чем раньше.
Рая налила ему компоту, хлеб подвинула. Танечка-вторая улыбалась, глазами туда-сюда, уже поняла, что тут «бывшие», и явно радовалась, что при примирении присутствует. Таня ела медленно. Котлета сухая, пюре с комками. Олег говорил про воздух, про воду, что у Тани весной давление, а тут это всё быстро выправят, главное режим. Он говорил теми же самыми словами, какими говорил двадцать пять лет. «У тебя давление, Тань». «Шарф надень». «По сквозняку не ходи». «Солёное не ешь». «Лучше посиди». Всегда мягко, всегда с заботой. И за этим всегда одно и то же: ты не знаешь, как тебе лучше, зато я знаю.
— Я после ужина пойду погуляю, — сказала Таня. — Одна.
— Танюш, темнеет же рано, — тут же вступила Рая. — Давай я с тобой. Или с Олегом. Он всё равно в парк собирался.
— Одна, Рая.
— Ну что ты опять.
— Ничего. Одна.
Олег мягко, по-доброму, улыбнулся.
— Тань, я же не чужой. Чего ты от меня, как от постороннего, шарахаешься.
Вот. Эта фраза. Таня её знала наизусть. На кухне, в коридоре, на лестнице, в машине. «Я же не чужой». Это была даже не фраза. Это был такой код, после которого он каждый раз получал ещё один шажок к тебе.
— Ты мне чужой, Олег. Десять лет уже как по паспорту чужой.
Танечка-вторая поперхнулась компотом. Рая быстро положила вилку.
— Таня.
— Я тихо сказала, Рая. Я не кричу.
Олег не обиделся. Он вообще никогда не обижался напоказ — не его стиль. Просто опустил глаза и стал резать хлеб на маленькие ровные кубики. Таня смотрела на его руки. Те же руки, те же. Только постарше. И вена на большом пальце заметная. Она вспомнила, как эти руки когда-то переставляли её зубную щётку в стаканчике — так, как «удобнее». Она тогда заметила и смолчала. Она тогда вообще много чего замечала и молчала.
Доела, сказала «приятного вечера» — не очень приятного, но сказала — и ушла в парк. В парке пахло туей и мокрой землёй, шуршали метлой дворники. Села на скамейку под фонарём. В этом парке она уже была, давно, с Олегом же. Он тогда шёл чуть впереди и объяснял, на какую скамейку сесть, потому что с другой стороны спина продует.
Телефон снова завибрировал. Юля.
— Мам. Прости. Я погорячилась. Ты как?
— Нормально.
— Ты правда в другой номер хочешь?
— Я уже в другом.
— Ох.
— Юль.
— Что.
— Ты знала, что тут Олег?
Пауза. Длинная.
— Он не «тут». Он проездом. Тётя Рая сказала — в Кисловодск он.
— Ты знала, Юль.
— Ну он же хотел тебя увидеть, мам. Сам попросил. Я подумала, ничего ж не случится, если он просто поздоровается. Ты же взрослая.
— Очень взрослая, Юль. Настолько, что знаю, чем кончаются такие «просто поздороваться».
— Мам. Ну не начинай.
— Юля. Одно. Ты мне можешь звонить, писать, приезжать, ругаться, обижаться. Устраивать мне встречи, на которые я согласия не давала, ты не можешь. Ни с отцом. Ни с кем.
— Мам, ты прям как будто…
— Я прям как есть, Юль. Я кладу трубку. Посижу тут. Завтра наберу.
Она сунула телефон в карман куртки. Там уже лежал ключ от двести двадцать четвёртого, с крупной пластмассовой биркой. Зажала в ладони. Отпустила. Ключ был тёплый от руки.
Наутро — процедуры. Ванны, душ Шарко, ингаляции. В расписании, которое ей выдали на ресепшене, рядом с её фамилией карандашом от руки было приписано: «по возможности — после Раисы Петровны, 11:00». Таня подошла к медсестре и попросила стереть. Медсестра стёрла.
— Вас после сестры просили.
— Меня не просили. За меня попросили. Это вообще разные вещи.
Медсестра, полная, в халате, глянула на неё коротко, с одобрением, и молча поставила в очередь на полдесятого.
К обеду Рая пришла к ней в новый номер. Постучала вежливо, и тут же дверь толкнула, «да» не дожидаясь.
— Таня. Ну что ты, как маленькая. Я же не со зла.
— Я знаю, Рая.
— Мы же с тобой одни. Мамы нет, папы нет, мужья наши — ну, по-разному, но нет их. Я тебя опекаю, потому что, кроме меня, некому.
— Рая.
— Что.
— Сядь.
Рая села на стул у окна, сложила руки на коленях. Таня стояла у шкафа, складывала в стопку футболки.
— Я у тебя, Рая, опеки не просила. Я у тебя просила, чтобы ты мне позвонила и спросила: «Тань, я поеду в тот же санаторий, ты не против?». И всё. Я бы сказала — приезжай. Я бы сама предложила на ужине пересечься. Раз. Два. Как сёстры пересекаются в отпуске.
— Ну какая разница, Тань.
— Большая. Разница — в том, кто решает.
Рая помолчала. На столике у её локтя стоял стакан с водой, и на воде чуть дрожали круги — от холодильника в соседнем номере, через стену.
— Я всю жизнь тебя старше на четыре года. Я привыкла.
— Я знаю.
— Мне казалось, тебе так легче, когда я всё сама.
— Мне долго казалось то же самое. А потом я развелась. И выяснилось, что легче — по-другому.
Рая посмотрела на неё. И в глазах у неё было не раскаяние, нет. Обида была. Та самая, женская, многолетняя, на которую они с Раей всю жизнь умели друг другу наступать, как на больную мозоль.
— Ты опять меня с Олегом ставишь рядом.
— Не ставлю. Я говорю, что ты делаешь одно, а ощущения у меня — те же самые.
Рая встала, одёрнула халат.
— Олег ведь завтра уедет. Он сам сказал. Мешать не хочет.
— Хорошо.
— Таня.
— Что.
— Ты сестру вообще не жалеешь.
— Жалею, Рая. Просто по-другому.
Она вышла, дверью не хлопнула. Таня постояла минуту, потом взяла футболки и убрала в нижний ящик шкафа — там у неё всегда футболки, сверху бельё, на плечиках — блузки, кофта. Так она складывала лет тридцать. Рая всё время говорила, что сверху «удобнее футболки». Таня всегда молча перекладывала обратно.
Днём позвонил Олег. Номер новый, но код «8-928» — тот же, что раньше у него. Таня не сняла. Через минуту пришло сообщение:
«Таня, я понимаю. Навязываться не буду. Если захочешь — позвони. Я у Серёги до завтрашнего вечера. Берегла бы ты давление. Олег.»
Она прочитала два раза. Ничего такого, в чём можно было бы упрекнуть. Ничего злого. Просто вот это — «берегла бы ты давление». Как будто он имел право напоминать ей про её собственное тело. Она закрыла сообщение и не ответила.
Последней каплей оказалось не сообщение. И не ужин. Последней каплей оказалась банка.
Таня вернулась с процедур в пятом часу, открыла дверь в двести двадцать четвёртый — и увидела. На её подоконнике стояла литровая банка мёда. Рядом — листочек, написан аккуратным мужским почерком, без наклона:
«Таня, мёд от пасечника, знакомый в Кисловодске держит. Для давления. Не выбрасывай, вещь хорошая. Если не понравится — отдай Рае. О.»
Банка стояла ровно посередине подоконника, между горшком с геранью и её, Таниной, кружкой. Кружку она утром сама помыла и поставила вверх дном сушиться. Теперь кружка стояла правильно, вверх донышком, а рядом — банка. И под банку подложена салфетка, чтоб подоконник не липкий был.
Таня стояла в дверях и смотрела на эту банку. В номер, который она отдельно попросила у администрации, в корпус, в который она сама перебралась, зашёл человек. С банкой. Вежливо. По-доброму. С запиской на «ты», с этим «берегла бы ты давление», с этой знакомой точкой в конце. И дверь ему кто-то открыл. Кто-то — но не администраторша, та теперь её запомнила, та бы не стала. Дверь ему открыла Рая. Или ключ ему Рая дала — «я на процедуре, ты сам занеси, Таня не против». А Таня была против. Таня Рае ключ от этого номера не давала никогда.
Она вышла в коридор. Пошла к лифту. Спустилась. На ресепшене — новая девочка, молоденькая, другая, не та, что утром.
— Добрый день. Двести двадцать четвёртый. Комарова Татьяна Сергеевна.
— Да, слушаю.
— Кто сегодня заходил в мой номер?
Девочка посмотрела в журнал, пощёлкала мышкой в компьютере, и лицо у неё стало слегка растерянное.
— Уборка в одиннадцать. Потом… а вот. В три часа. Вашу сестру… Раису Петровну впустили. Она сказала, вы её просили халат занести. Горничная открыла.
— Я не просила.
— Ой.
— Я хочу замок поменять на этом номере. Или дайте мне другой номер. И я хочу, чтобы в журнале было записано: в мой номер — только с моего личного разрешения, при мне. Никаких сестёр. Никаких знакомых. Это вообще можно оформить?
Девочка смотрела на неё так, как будто Таня полицию просила вызвать. Потом кивнула.
— Я сейчас заведующей позвоню. Подождите.
Заведующая пришла минут через десять. Женщина лет шестидесяти, с крупным янтарём на шее. Выслушала. Посмотрела Тане в лицо. Лицо у Тани было спокойное, почти скучающее, а в руках она мяла ключ от двести двадцать четвёртого — так, что один палец побелел.
— Я вас понимаю, — сказала заведующая. — У нас такое, к сожалению, бывает. Значит, делаем так. Я вам оформляю двести восемнадцатый, как вы изначально и заявляли, он сегодня освободился. Доплаты нет, путёвка та же. Ключ один, у вас. Горничная — или при вас, или при моём дежурном администраторе. В журнале будет отметка. Устроит?
— Устроит.
— Вещи помочь перенести?
— Сама.
Она поднялась наверх, сложила вещи обратно в чемодан. Банку мёда не тронула — пусть стоит. Записку тоже оставила на подоконнике. Только положила под неё свою, на листке из блокнота с эмблемкой санатория:
«Олег, мёд я не беру. Банку, пожалуйста, сам завтра забери. Или попроси Раю, пусть заберёт себе. Таня».
И дату. И всё.
В двести восемнадцатом пахло иначе — лимонным чистящим и немного лавандой от белья. Окно — в парк, на те самые туи, которые она нюхала вчера со скамейки. Разложила вещи. Халат повесила за дверь, на крючок. Поставила зубную щётку в стакан — одну, в один стакан, и стакан вверх дном, как ей удобно. Села на кровать. Кровать не скрипнула.
Телефон молчал часа два. Потом — от Юли:
«Мам, тётя Рая плачет. Говорит, ты её выгнала из своего номера».
Таня написала медленно, одним пальцем:
«Я не выгоняла. Я забрала свой ключ. Это разные вещи. Вечером наберу».
Вечером набрала. Юля долго молчала. Было слышно, как у неё на плите что-то шкворчит, как Кирюша, семи лет, сын её, что-то спрашивает на фоне. Потом Юля сказала:
— Мам. Я, наверное, не понимаю.
— Не понимаешь.
— Я думала, если вы с отцом… ну, если вы просто спокойно увидитесь, то хоть перестанете так. Что тебе легче будет.
— Мне было легче без этой встречи, Юль.
— Я тебе плохо не хотела.
— Знаю.
— Просто как представлю, что ты одна в этой своей квартире, зимой…
— Юля.
— Что.
— Я одна не потому, что никто меня не взял. Я одна потому, что мне так спокойнее. Это вообще две разные вещи.
Юля заплакала. Тихо, носом, как в детстве, когда игрушка ломалась. Таня сидела и слушала. Утешать не бросилась. Про «всё будет хорошо» обещать не стала. Просто сказала:
— Юль. Я тебе фруктов привезу. И колбасы той, которую ты любишь, из местной. Ты меня с автобуса встретишь?
— Встречу.
— Ну и всё.
Рая в тот вечер не пришла. И на следующий день не пришла. Они встретились в столовой на третий день, уже за разными столами. Рая — со своей Танечкой-второй и ещё какой-то тёткой в синем платье. Таня — одна, у окна, как и просила с самого начала. Кивнули друг другу через зал. Рая губы поджала, но кивнула. Таня ответила коротким, ровным кивком и стала есть свой овощной суп. Суп был ничего, с укропом.
Оставшиеся дни прошли как-то странно тихо. Таня ходила на ванны, на ингаляции, на радоновые — что положено по путёвке. Утром пила минералку из источника в парке, из своего пластмассового стаканчика с выщербленным краем — старого, ещё с прошлой поездки, лет пятнадцать назад. Днём гуляла. Один раз доехала на маршрутке до рынка: взяла сухофруктов, чурчхелу, банку варенья из белой черешни для Юли, чабреца себе. Продавщица-армянка спорила с ней о цене на курагу, и Таня спорила в ответ, и обе остались довольны.
Вечерами читала — старый детектив Марининой, уголки страниц загнутые, по пятнадцать-двадцать страниц за раз, и засыпала. Спалось хорошо. За эти дни ни разу никто в дверь без предупреждения не постучал.
Накануне отъезда Рая всё-таки пришла. Постучала — и, что было для неё новым, дождалась «да».
— Таня. Можно?
— Заходи.
Рая вошла, куртку не сняла. В руках — пакет.
— Я тебе тут… Собрала. Сыр адыгейский, ты его любишь. И сбор травяной, мне одна тут женщина посоветовала, от давления. И вот ещё, носочки, я тебе связала, пока сидела. На вечер, когда пол холодный.
Таня взяла пакет. Посмотрела носочки — серые, с синей каймой, аккуратные, как Рая всегда вяжет.
— Спасибо, Рая.
— Я… Я не хотела, чтобы так вышло.
— Я знаю.
— Просто я думала…
— Я знаю, Рая. Ты думала, так правильно. Я понимаю.
Рая постояла. Помолчала. Потом, не глядя Тане в глаза, сказала:
— Я Олегу сказала, чтоб больше не совался. И ему сказала, и Юле. Ты не думай. Я тебе не враг.
— Ты не враг, — сказала Таня. — Ты сестра. Это и путает иногда.
Рая коротко, некрасиво усмехнулась — так она в детстве усмехалась, когда в карты проигрывала.
— Ну ты давай. В автобус во сколько?
— В семь.
— Провожать не пойду. Я рано не встаю, ты знаешь.
— Не ходи.
— Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
Рая вышла. В коридоре шаркнули её тапочки. Таня закрыла дверь на ключ. Постояла секунду, прислонившись лбом к косяку. Косяк был прохладный, пах краской и чуть-чуть той самой лавандой от белья.
Утром она собрала чемодан. Сверху, поверх кофты, положила мешочек с чабрецом. Рядом — банку варенья для Юли, завернутую в полотенце, чтоб не разбилась. Носочки Раины — в боковой карман. Халат обратно в шкаф, пусть перестирают. Свой старый стаканчик с выщербленным краем завернула в салфетку и сунула в сумочку, не в чемодан. Мало ли.
В половине седьмого спустилась на ресепшен. За стойкой стояла та самая, первая, администраторша, с которой всё и началось. Видно, опять утренняя смена у неё. Она узнала Таню, улыбнулась слегка — уже без вчерашней приторности.
— Выписываетесь?
— Выписываюсь.
— Всё нормально было?
Таня секунду подумала.
— Под конец — да. Спасибо.
Она положила на стойку ключ от двести восемнадцатого. А рядом — старый ключ от триста четырнадцатого, тот, первый. Он так и проездил у неё в чемодане все эти дни. Она его ни разу не вернула, и, если уж честно, забыла вернуть. А сейчас достала, посмотрела на цифру «314» на потёртой бирке, и положила аккуратно рядом со своим, правильным, ключом.
— Это, — сказала она, — от того номера, куда меня в первый день заселили. Я туда не вернулась. Пусть у вас будет.
— Да, конечно. Спасибо, Татьяна Сергеевна.
— И вот ещё. — Таня говорила ровно, глядя администраторше в глаза. Не обвиняла, а как договариваются об обычном рабочем деле. — Если вдруг моя сестра, или мой бывший муж, или кто-то ещё позвонит и попросит что-нибудь «подправить» в моей следующей путёвке — я, может, ещё к вам приеду, — скажите, что такие вещи только со мной лично.
— Я у вас в карточке помечу.
— Спасибо.
Она взяла чемодан, сумочку поправила на плече и пошла к выходу. У двери обернулась — в глубь холла, туда, где вдоль окна стояли кресла из коричневой кожи. В одном из них в первый день сидела Рая и махала ей, как маленькой, через весь холл. Сейчас кресло было пустое.
На улице было сыро, серо, пахло мокрой листвой и чуть-чуть дымом. У ворот стоял санаторский микроавтобус с зажжёнными фарами. Водитель взял её чемодан и сунул в багажник — без «разрешите», без «позвольте», просто взял. Таня села у окна, справа, как любила. На колени — сумочку, в сумочке — стаканчик в салфетке. Нащупала его через ткань. Твёрдый. Выщербленный. Свой.
Автобус тронулся. За стеклом поплыли заборы, клумбы с отцветшими бархатцами, бродячий кот, тётка с двумя пакетами из «Пятёрочки». Таня достала из кармана куртки телефон. Посмотрела. Ни одного непрочитанного. Убрала обратно. И только тогда заметила: в том же кармане лежит ещё что-то. Не ключ — ключи она сдала, — а пластмассовая бирка с цифрой «218». Администраторша, видимо, её снять забыла. Бирка была жёлтая, потёртая, с дырочкой сверху.
Таня повертела её в пальцах. Положила обратно в карман. Пусть полежит до дома. А дома она её бросит в коробку из-под печенья, где у неё хранились другие мелкие штуки: билет с того поезда, на котором она уехала от Олега, ленточка от Юлиной детской шапочки, тонкая, в красный горошек.
Автобус выехал на трассу. До вокзала было минут сорок.