Есть одна вещь, которую человек очень долго не замечает в своей духовной жизни. Ему кажется, что он пришёл к Богу, начал молиться, начал ходить в храм, исповедоваться, причащаться, читать Евангелие, и теперь его отношения с Богом стали какими-то правильными, чистыми, возвышенными. Но если посмотреть честно, то очень часто оказывается, что к Богу мы приносим всё то же самое, чем жили и раньше. Только раньше мы искали это через людей, через обстоятельства, через мир, а теперь начали искать то же самое через Бога. И в этом как раз скрывается одна из самых тонких и опасных ошибок.
Потому что человек по своей природе страстен. И эта страстность пропитывает вообще всё. Она ложится на любовь, на дружбу, на мечты, на страхи, на надежды, на желания, на представление о счастье, на представление о смысле жизни, и точно так же она ложится на молитву. Человек подходит к Богу не пустым, не чистым, не свободным, а со всем тем ворохом желаний, ожиданий, страстей и внутренних привязанностей, которые в нём уже есть. И вот он начинает молиться, но молится не из глубины духа, а очень часто из глубины своих страстей.
Один просит у Бога здоровья. Другой просит благополучия. Третий просит, чтобы всё получилось. Кто-то просит любви, семьи, детей, хорошего мужа, хорошую жену, хорошую работу, удачу в делах, успешного завершения какого-то пути. Кто-то просит мира в доме, кто-то просит избавления от скорбей, кто-то просит, чтобы просто всё наладилось. И вроде бы всё это звучит понятно, естественно, даже благочестиво. Но если смотреть глубже, то почти всегда человек просит о том, что подкрепит его земное желание жить хорошо, спокойно, удобно, радостно, благополучно, сытно и по возможности без лишней боли.
И здесь нужно сказать очень важную вещь. Сами по себе такие просьбы могут казаться невинными, но вопрос не только в том, что мы просим, а в том, откуда мы это просим. Потому что очень часто в основе стоит всё та же старая страсть — чтобы мне было хорошо. Чтобы мне было легче. Чтобы мне было приятнее. Чтобы моя жизнь шла так, как мне хочется. И тогда Бог незаметно превращается в средство удовлетворения наших желаний. Почти в какую-то высшую силу, которая должна утвердить наш душевный комфорт, наше благополучие, наши привязанности, наши земные надежды. И человек сам этого не замечает. Он может быть искренне верующим, может молиться от души, может плакать на молитве, может благодарить Бога, но в глубине он всё равно очень часто остаётся тем, кто ждёт очередного подтверждения своей страстной природы.
Мы вообще любим с Богом договариваться. Любим строить внутри себя очень тихую, почти незаметную сделку. Мол, Господи, я буду делать вот это, ходить в храм, стараться соблюдать что-то из Евангелия, молиться, поститься, терпеть, бороться, а Ты тогда, пожалуйста, устрой мне вот это. Или хотя бы поддержи меня вот в этом. Или хотя бы не отнимай вот это. И даже если человек понимает, что у Бога есть своя воля, даже если он допускает, что Господь может дать, а может и не дать, всё равно сама внутренняя конструкция часто остаётся именно такой. Человек всё равно ждёт ответа в зоне своих страстей. Он ждёт, что Бог так или иначе коснётся именно его земных хотелок, его земного благополучия, его душевного удобства.
Но суть-то вообще не в этом.
Потому что человек по своей природе так устроен, что страсть для него почти всегда связана с приятным. Страсть — это не обязательно только грубый грех. Страсть — это вообще всякое состояние, в котором я чего-то держусь, чего-то хочу, к чему-то прилеплен, от чего-то жду внутреннего утешения, радости, кайфа, чувства гармонии. И когда мы приходим к Богу, мы зачастую приносим Ему именно это: Господи, укрепи то, что я люблю, поддержи то, к чему я прилеплен, сохрани то, без чего мне страшно жить, дай мне то, в чём мне будет хорошо. И если смотреть на это честно, то выходит довольно страшная картина: человек приходит в церковь, участвует в таинствах, молится, исповедуется, причащается, а на самом деле всё это может быть попыткой получить более тонкую, более благочестивую, более «освящённую» форму душевного удовольствия.
Как будто Бог должен не спасать человека, а успокаивать его страсти. Как будто Бог — это Тот, Кто просто добавляет нам очередную дозу внутреннего комфорта, очередную порцию утешения, очередной ответ, от которого нам станет приятнее жить. И человек потом искренне благодарит: спасибо Тебе, Господи, как хорошо, как Ты мне помог, как Ты меня поддержал, как Ты мне дал. И всё это может выглядеть очень набожно, но в основе своей всё равно оставаться глубоко страстным.
И вот если в какой-то момент человек попробует обнажиться перед Богом по-настоящему, без этих привычных просьб, без этих обычных земных желаний, без всех этих «дай, устрой, сохрани, укрепи, помоги, чтобы было хорошо», то он вдруг может с ужасом обнаружить, что просить-то и нечего. Потому что всё, что он обычно просил, так или иначе было связано с тем, чтобы страстная жизнь продолжалась в более удобной для него форме. И тогда впервые возникает страшная, почти пустая тишина: а что вообще можно попросить у Бога, если не просить того, что мне приятно, удобно, дорого и желанно?
И вот здесь как раз открывается одна из самых глубоких вещей христианской жизни. Потому что Христос сказал: ищите прежде Царствия Божия, а всё остальное приложится вам. Но человек обычно делает наоборот. Он ищет «всё остальное», а Царствие Божие где-то там допускает фоном. Он ищет то, что приложится, и совершенно не думает о том, к чему это должно прилагаться. Он ищет прилагательное, а не существительное. Он ищет удобное, приятное, спокойное, успешное, светлое, радостное, гармоничное. Он просит о том, каким должно быть его состояние, его жизнь, его окружение. Но он почти не думает о главном.
А церковь ведь говорит как раз о том, что прилагательное вторично. Главное — существительное. Главное — спасение. Главное — Царствие Божие. Главное — не то, насколько тебе приятно живётся, а то, куда идёт твоя душа. Главное — не то, как тебе устроиться в этом мире, а то, как тебе не погибнуть в вечности.
И это совершенно другой ракурс.
Потому что как только человек начинает смотреть на жизнь не с точки зрения удобства, а с точки зрения спасения, сразу меняется вообще всё. Тогда уже вопрос не в том, даст ли Господь здоровье, благополучие, успех, взаимность, тёплый дом, счастливую семью, удачу, радость и исполнение желаний. Тогда вопрос в другом: что из всего этого действительно спасает мою душу, а что только усыпляет меня и делает более довольным собой и этим миром?
И тут вспоминается тот страшный и в то же время очень точный случай, когда одной тяжело больной женщине во сне было сказано: чем больше в постели, тем меньше в аду. Это очень жёсткие слова. Они идут поперёк вообще всей человеческой логики. Потому что человек боится постели. Боится болезни. Боится слабости. Боится страдания. Боится выпадения из жизни. Боится, что ничего не сможет, что будет лежать, мучиться, зависеть, страдать. И поэтому он просит совсем о другом: Господи, дай здоровья, дай сил, дай, чтобы всё было хорошо, дай, чтобы я жил, двигался, радовался, любил, успевал, наслаждался, строил, видел, чувствовал.
А тут вдруг человеку открывается совсем иное измерение. Оказывается, болезнь может спасти. Оказывается, постель может быть ближе к спасению, чем вся та бурная, успешная, красивая, счастливая, активная жизнь, к которой мы так стремимся. Оказывается, то, чего мы боимся больше всего, может оказаться тем самым малым путём, через который душа пройдёт мимо ада.
И тогда вопрос о молитве меняется до основания.
Потому что если это так, то чего же нам на самом деле стоит просить у Бога? Точно не того, чего обычно просит человек из своих страстей. Точно не просто здоровья, комфорта, счастья, благополучия, удачного устроения жизни. Не просто того, чтобы всё шло гладко и приятно. Потому что всё это может оказаться совершенно бесполезным для спасения, а иногда даже опасным. Удобная жизнь очень часто усыпляет. Комфорт делает человека слепым. Благополучие даёт чувство, что всё в порядке. Душа перестаёт трезветь, перестаёт чувствовать гибель, перестаёт искать Бога по-настоящему.
И вот тогда становится ясно: у Бога надо просить спасения. Не земного устройства, а спасения. Не подтверждения своих страстей, а того, что от этих страстей отрежет. Не того, что поддержит наш душевный уют, а того, что поможет душе не погибнуть.
То есть молитва должна менять саму свою природу. Она должна быть уже не про то, чтобы мне было приятно, радостно и удобно, а про то, чтобы мне было дано именно то, что меньше всего вгоняет меня в ад. Пусть даже это будет тяжело. Пусть даже это будет больно. Пусть даже это будет совсем не похоже на то, чего я хотел. Но если это спасает — значит, именно этого и стоит просить.
И тогда молитва становится страшнее, честнее и взрослее. Тогда человек уже не говорит: Господи, дай мне то, что я люблю. Он говорит: Господи, дай мне то, что меня спасёт. Господи, отними от меня то, что меня губит, даже если я к этому прилеплен. Господи, проведи меня тем путём, на котором я как можно меньше окажусь в аду. Господи, не дай мне погибнуть. Господи, спаси меня от ада и дай мне то, что действительно от него спасает.
Это уже совсем не та молитва, к которой человек привык.
Потому что в ней нет торга. В ней нет сделки. В ней нет этих тихих внутренних договорённостей: я буду Тебе служить, а Ты мне за это устроишь жизнь. В ней вообще уже нет земного расчёта. Она исходит из признания, что человек не знает, что ему полезно. Не знает, что ему нужно. Не знает, что на самом деле будет для него добром. И вот только тогда он начинает просить по-настоящему.
И здесь особенно важно понять одну вещь: просить чего-то «сегошнего», чего-то сугубо мирского, как будто именно это и есть цель жизни, действительно бессмысленно. Потому что Царство Божие не от мира сего. И если вся наша молитва остаётся только о том, что внутри этого мира, значит, мы ещё не вышли из мира даже в своём обращении к Богу. Мы всё ещё живём так, будто Бог должен помочь нам лучше устроиться здесь. А христианство вообще-то не про это. Оно про то, как пройти через этот мир и не погибнуть.
Поэтому, если говорить совсем прямо, человеку стоит просить у Бога не исполнения страстей, а спасения от них. Не расширения своей земной радости, а сужения пути в ад. Не прибавления комфорта, а прибавления того, что делает душу трезвой. Не того, что хочется, а того, что нужно для вечности.
И, может быть, одна из самых честных молитв вообще звучит очень просто: Господи, дай мне то, что меня спасёт. И не дай мне того, что меня погубит, даже если я сам этого очень хочу.
Вот это, пожалуй, и есть начало настоящей молитвы. И, может быть, именно с этого человек наконец перестаёт разговаривать с Богом языком своей страсти и начинает хоть немного говорить с Ним языком спасения.