Рубрика «Арт Любопытно»
На выставке «Все Бенуа. Всё Бенуа» в Манеже я, наконец, увидела «Остров мёртвых» не в репродукции. И вот странное ощущение: вроде всё это уже видел сто раз, ничего нового, но вживую картина будто становится тихой до неловкости. А ты стоишь перед ней чуть дольше, чем планировал, потому что она ничего не объясняет — оставляет тебя разбираться с этим самому.
«Остров мёртвых» Арнольда Бёклина вообще очень необычная работа. Много вы знаете картин, которые одновременно держали у себя Адольф Гитлер, Владимир Ленин и Зигмунд Фрейд и которым посвящали свои работы Сергей Рахманинов, Валерий Брюсов, Николай Рерих, Сальвадор Дали? Что в ней такого, если она одновременно работает на людей, которые вообще не пересекаются ни по взглядам, ни по опыту? И почему от неё не отвернулись, а, наоборот, утащили к себе — в дом, в кабинет, в личное пространство?
История её появления при этом почти тихая. Арнольд Бёклин пишет первый вариант в 1880 году для мецената Александра Гюнтера. Он в тяжёлом состоянии: недавно умерла его семимесячная дочь. Ещё незаконченная работа попадает на глаза Марии фон Берн, вдове финансиста, и она сразу просит сделать для неё повтор — «способный выразить её скорбь по умершему мужу». Дальше — цепная реакция: третью заказывает издатель Фриц Гурлитт, затем появляются ещё. В итоге — пять законченных вариантов и один, который допишет сын. Именно этот последний вариант и находится в России. Сюжет один и тот же, но свет каждый раз другой: где-то почти глухая ночь, где-то странное прояснение, как будто это один и тот же сон, но пережитый по-разному.
В основе — античный мотив о «последнем береге»: людские души переправляют через подземную реку Ахерон на остров, где они остаются навечно. Но Бёклин не иллюстрирует миф в лоб. Он собирает его из кусочков реальности: средиземноморских кладбищ, острова Сан-Микеле, скал у Капри, этих закрытых пространств с траурными кипарисами и скальными нишами. В итоге получается место, которого не существует, но которое сразу узнаёшь. Там нет входа в привычном смысле, нет берега, нет пути обратно. Туда нельзя подойти — можно лишь прибыть. Только вертикали скал, тёмная вода и лодка, которая скользит без усилия. И вот это отсутствие сопротивления делает сцену особенно тревожной: движение есть, но оно как будто уже предрешено за тебя.
История «Острова мёртвых» поучительна ещё и тем, что картина, пожалуй, одной из первых в истории искусства превратилась из просто произведения живописи в элемент массовой культуры. Уже в 1880-е её репродукции печатаются большими тиражами и быстро расходятся сначала по немецкоязычному миру, а потом и шире — по всей образованной Европе, включая дореволюционную Россию. На рубеже веков её репродукции висят практически в каждом образованном доме.
Сегодня это звучит странно: зачем добровольно держать у себя изображение, где человека везут туда, откуда не возвращаются? Но если убрать первую автоматическую реакцию, становится понятнее. Бёклин убрал из смерти всё, что делает её невыносимой. Никакой паники, никакой случайности, никакой боли. Всё выстроено: лодка идёт по понятному маршруту, фигура стоит как знак, пространство замкнуто и ясно. В мире, где Европа уже начинала трещать по швам — быстрый рост городов, нервная индустриализация, ощущение, что старый мир куда-то уходит, — такой образ работал как опора. Последняя точка выглядела не катастрофой, а порядком.
Отсюда и этот странный набор статусных поклонников. Зигмунд Фрейд держал репродукцию «Острова мёртвых» в своём кабинете. Владимир Ленин — над кроватью в ссылке и эмиграции. А зацикленный на символизме Гитлер пытался купить оригинал и в итоге приобрёл третью авторскую версию, которую повесил в Рейхсканцелярии. Люди разные, но потребность, похоже, одна и та же: увидеть, что в хаосе всё-таки есть структура, где у всего есть место и завершение. Картина им это давала.
При этом она не застряла в одной культурной среде, а буквально растеклась дальше. В поэзию — Брюсов, Бальмонт, Волошин. В живопись — Рерих, Дали. В музыку — Рахманинов, который вообще написал свою симфоническую поэму, вдохновившись чёрно-белой репродукцией, и потом честно признавался, что цвет, возможно, даже мешал бы. Потому что здесь важен не столько цвет, сколько ритм: тёмное — светлое — тёмное. Почти как удары вёсел. Почти как дыхание, которое уже не возвращается.
И вот когда стоишь перед этой картиной вживую, вдруг ловишь себя на каком-то личном совпадении. У меня сразу всплыл остров-некрополь Людвигштайн из выборгского парка Монрепо — тоже изолированное место, тоже вертикали, тоже ощущение, что туда попадают не случайно. Только вместо южных кипарисов — свои северные сосны, ели и берёзы.
И тогда становится понятно, почему эта картина не выветривается из памяти. Она не давит, не пугает, не пытается шокировать. Она делает гораздо более сложную вещь: приводит тему неизбежного конца к форме, на которую можно смотреть спокойно и почти без внутреннего сопротивления.
И есть ещё одна вещь, которая многое объясняет. Сам Бёклин был человеком вовсе не мрачным и не кабинетно-философским. Он любил пиво, шумные компании, в молодости дрался на дуэли. Писал мифологических существ — русалок, тритонов, кентавров — с таким аппетитом, что они выглядели не вымышленными персонажами, а почти соседями по кварталу. Мрачным пророком он точно не был. Но именно ему выпало написать картину, которая ушла дальше всех и стала универсальным символом чего-то, что трудно назвать одним словом. Смерти? Да. Но ещё покоя, перехода, паузы между двумя состояниями.
едь художник не контролирует, куда попадёт его образ. Если он попал точно, его подхватывают все: и те, кто ищет смысл, и те, кто ищет порядок, и те, кто просто не хочет думать, что будет дальше. А дальше уже не так важно, что именно хотел сказать автор. Важно, что увидел в этом ты.
#АРТ_любопытно #АртСтудияЗеркало #Бёклин #ОстровМёртвых #историяискусства