В архивах НКВД сохранился один ничем не примечательный документ, ордер на арест гражданки Металликовой-Поскрёбышевой Брониславы Соломоновны, 1910 года рождения, врача-эндокринолога, проживающей в Кремле.
Обычная бумага на обычную женщину, каких в 1939 году оформляли сотнями. Если не считать того, что принёс этот ордер на подпись сам муж арестованной, бессменный секретарь товарища Сталина.
Он надеялся, что его заступничество спасёт жену...
Чтобы понять, как вятский фельдшер оказался в положении, когда собственная жизнь зависит от росчерка чужого пера, придётся вернуться на двадцать лет назад.
Родился будущий секретарь вождя седьмого августа 1891 года в глухой вятской деревне Успенское, на земле, где до ближайшей почтовой станции ехать было полдня, а о кремлёвских кабинетах и вовсе не слыхивали.
Отец его, Николай Васильевич, делал сапоги; мать Надежда Ефимовна следила за хозяйством. Окончив фельдшерское училище, Александр отправился на Урал лечить рабочих, а в семнадцатом году вступил в РСДРП(б).
В Москву его перевели в двадцать втором, и тут, читатель, начинается история, в которую лучше всех посвятил нас Борис Бажанов, ещё один сталинский секретарь, успевший потом сбежать за границу и оставить мемуары.
Поскрёбышев, по Бажанову, был вытащен наверх из чистого озорства. Работал он в экспедиции ЦК, паковал свежеотпечатанные журналы, рассылал тюки по партийным организациям, и работа эта была самой неприметной.
Тогдашним секретарям Сталина, Каннеру и Товстухе, срочно требовался кандидат на мелкую должность в ячейке ЦК. Почти из озорства вспомнили про упаковщика из экспедиции и вызвали его к большому начальству. Бажанов, по собственным словам, говорил про кандидата так: «Маленький, лысый и, кажется, не дурак, фамилия его Поскрёбышев».
Озорство обернулось карьерой, и к концу двадцатых он перешёл в помощники Товстухи, а когда в тридцать пятом это место освободилось, занял его сам, став заведующим Особым сектором ЦК и личным секретарём Сталина.
Восемнадцать лет в этом кресле, а если считать со всеми помощническими должностями, то и все двадцать три года.
Через его руки шло всё без исключения: шифровки из фронтовых штабов, списки к подписи, дневник посетителей, расписание вождя, донесения по линии НКВД.
Александру Николаевичу не нужны были записные книжки (телефоны всего ЦК он держал в голове и никогда на бумаге не фиксировал). На него смотрели как на живой справочник по любым делам партии, спрашивай что хочешь, секретарь ответит. Работал он по шестнадцать часов в сутки. В интервью газете «Москвичка», данном дочерью Натальей в двухтысячном году, об этом режиме сказано коротко и ёмко: «Работал он почти сутки, часов в 5 утра он приезжал с работы, а в 10–11 утра он уезжал на работу».
Жил он с семьёй в доме на Серафимовича, два (жильцов там забирали целыми подъездами, и к началу сорокового пустовала едва ли не треть квартир). Его квартира значилась под номером 231.
Первую жену, польскую революционерку Ядвигу Станкевич, он потерял в тридцать седьмом, она ушла от болезни лёгких. А в тридцать четвёртом в его жизни уже появилась Бронислава Металликова, Бронка. Врач-эндокринолог, еврейка из Проскурова, что на Подолье, красавица с тёмными глазами, младше его на девятнадцать лет.
У неё уже была дочка Галя от первого мужа, адвоката Ицкова, а в январе тридцать восьмого родилась Наташа.
Казалось бы, что ещё нужно человеку: квартира в Кремле, жена-красавица, две дочки, персональная машина, доверие хозяина?
Но хозяин был такой, что доверие его стоило дорого. Эрих Фромм в «Анатомии человеческой деструктивности» назвал отношение Сталина к ближнему окружению откровенно садистским и привёл среди примеров именно Поскрёбышева.
Под Новый год хозяин развлёкся весьма характерным образом, скручивая из обрывков бумаги крохотные колпачки и напяливал их на растопыренные пальцы Александра Николаевича, сидевшего с ним за одним столом, а тот молчал да терпел, боялся возразить.
Петля затягивалась медленно, и в тридцать третьем Бронислава с братом, хирургом Михаилом Металликовым, начальником Лечебно-санитарного управления Кремля (то есть кремлёвской больницы), поехала в Париж на научную конференцию по эндокринологии.
Командировка была служебная, но в Париже, гуляя по улицам, они нос к носу столкнулись с Львом Седовым, сыном Троцкого. Встреча была не то чтобы тайной, поскольку Седов когда-то был женат на Анне Рябухиной, родной сестре жены Михаила. Перекинулись они парой слов и разошлись, мало ли кого встречаешь на Монпарнасе.
Забыли об этой мимолётной встрече до поры до времени. А в тридцать седьмом арестовали первого мужа Брониславы, адвоката Ицкова (с которым она к тому времени уже несколько лет была в разводе), и его дело вынесло на свет всю подноготную прежней семьи, имя Седова всплыло в протоколах.
Шестого июля тридцать седьмого Михаила Металликова взяли. Ему предъявили «связь с Троцким и контрреволюционную деятельность», после этого живыми не выходили.
Тогда Поскрёбышеву удалось отвести удар от жены. Он пошёл к Сталину и попросил. Вождь усмехнулся, сказал что-то уклончивое, но обвинения с Брониславы сняли, правда с условием (и условие это Берия запомнил), чтобы имя её нигде больше не звучало.
А у Брониславы оставался брат. В марте тридцать девятого, за месяц до её собственного ареста, приговор Михаилу Металликову был приведён в исполнение.
И тут-то родственники начали упрашивать Брониславу пойти на Лубянку, хлопотать, объяснить, что брат ни в чём не виноват.
«Вы же жена секретаря Сталина, вас должны принять», - твердили они, наивно полагая, будто в тридцать девятом году в Советской стране ещё можно было кому-то что-то объяснить на Лубянке.
Двадцать девятого апреля тридцать девятого года Бронислава села в служебную машину и поехала к Берии. Машину у ворот НКВД отправили обратно, шофёру сказали, что Бронислава Соломоновна задержится. Домой она так и не вернулась.
Поскрёбышев звонил Берии несколько раз. Тот отвечал ровным, вежливым голосом, что Брониславу Соломоновну «уже увезли домой», и просил товарища секретаря не беспокоиться. Поскрёбышев клал трубку и набирал снова, и снова.
А потом всё решилось за одним столом в кабинете вождя. Сталин читал бумагу медленно, без выражения, словно постановление об увеличении нормы выработки на каком-нибудь руднике, а Поскрёбышев стоял перед ним молча.
Дочь Сталина Светлана Аллилуева в «Двадцати письмах другу» так восстановила эту сцену со слов отца.
«Так как органы НКВД считают необходимым арест Вашей жены, - сказал Сталин, - так и должно быть».
Росчерк пера, и судьба жены была решена. Сталин поднял глаза на онемевшего секретаря и вдруг усмехнулся: «В чём дело? Тебе нужна баба? Мы тебе найдём».
По некоторым свидетельствам, когда Поскрёбышев заикнулся о том, что у него на руках остаются две маленькие дочки, Сталин обронил: «Хотя зачем? Мы поможем их воспитать».
Брониславу продержали на Лубянке больше двух лет без приговора. Военная коллегия Верховного суда СССР двадцать второго сентября сорок первого вынесла ей приговор.
Тринадцатого октября сорок первого года, когда немецкие танки уже стояли под Вязьмой, а в Москве была паника, приговор исполнили в Коммунарке. Ей был тридцать один год.
А вождь, как и обещал, прислал секретарю «бабу». Вскоре в дверь квартиры номер 231 позвонила незнакомая девушка двадцати пяти лет, назвалась Екатериной Григорьевной Зиминой и объявила, что ей поручено взять на себя хозяйство генерала и уход за его маленькими дочерьми.
Вот так, читатель, прямо с порога. В том же сорок первом они расписались, а в сорок втором у них родилась третья дочь, Елена.
Признаться, я долго не мог представить себе, как человек может жить после такого, работать, смеяться над шутками хозяина, приходить на дачу в Кунцево, подписывать бумаги.
А он работал. Тегеран, Ялта и Потсдам, на всех конференциях он сидел рядом со Сталиным. Генеральские погоны, четыре ордена Ленина. Дома же был другим человеком, ласковым, терпеливым с дочерьми, с любимой присказкой, которую дочь Наталья потом запомнила на всю жизнь: «Надо быть добрым, а не добреньким».
По выходным уезжал с приятелями на рыбалку (с академиком Бакулевым, полярником Папаниным и генералом Хрулёвым), любил городки, принимал в доме Лемешева и Козловского.
И молчал, молчал о Брониславе так, словно её и не было.
В сорок седьмом году он тихо помогал опальным художникам и театральным деятелям (кого-то просто вычёркивал из списков, кого-то предупреждал через третьи руки). Но о бывшей жене не проронил ни слова.
А хозяин под старость становился всё подозрительнее. В декабре пятьдесят второго Берия добился ареста начальника сталинской охраны Власика, многолетнего сослуживца Поскрёбышева. Из Власика выбивали показания на Александра Николаевича. По воспоминаниям его дочери Надежды, уходя в камеру, Власик обронил: «Не будет меня, не будет Сталина».
Сталина это не насторожило, и в середине февраля пятьдесят третьего, недели за три до развязки, он снял Поскрёбышева с должности по сфабрикованному обвинению в «утрате секретных документов».
Документы потом нашлись (да их, говорят, и прятать не нужно было, Берия с помощниками справился без Поскрёбышева), но приказ уже был подписан. Секретарь, двадцать три года стоявший у двери хозяйского кабинета, ушёл на пенсию.
Пятого марта пятьдесят третьего Сталина не стало. Хрущёв на XX съезде формально отправил Поскребышева в отставку, но Александр Николаевич уже и без того жил тихо, растил Наташу и Лену.
Артём Сергеев, приёмный сын Сталина, в беседах с журналисткой Екатериной Глушик позднее подвёл итог.
Власик и Поскрёбышев, по его словам, держали сталинскую махину «как две подпорки», да так и остались в тени.
«И с Поскрёбышевым поступили плохо, - замечал Сергеев, - ещё хуже с Власиком».
В октябре пятьдесят седьмого доброе имя Брониславы восстановили, а на Новодевичьем ей поставили мемориальную плиту. Александр Николаевич, говорят, на той церемонии был, стоял в стороне, не плакал, молчал. Он прожил ещё восемь лет. Третьего января шестьдесят пятого его самого не стало.