Руслан сидел на корточках возле недостроенного торгового центра и смотрел на серое апрельское небо.
Ему было двадцать четыре года, и две недели назад его жизнь напоминала более-менее ровную дорогу. Он отучился на строителя, устроился в небольшую компанию, где платили не Бог весть сколько, но начальник хлопал по плечу и говорил: «Ты, Руслан, шустрый. Ещё годик-другой — бригадиром поставим, а там и до прораба недалеко». И Руслан верил, потому что в двадцать четыре года веришь в перспективы и кажется, что если сейчас вкалывать, то лет в тридцать будешь иметь и квартиру, и нормальную машину, и всё, что положено взрослому успешному мужчине.
А потом Алина сказала: «У нас будет ребенок».
Он запомнил каждую деталь этого вечера. Как она сидела на краю дивана, теребя край кофты, как её голос дрожал. Руслан тогда не убежал в панике, не наорал, не спросил дурацкое «а как так вышло?». Потому что, как вышло, они оба прекрасно знали.
— Ты уверена? — спросил он тогда, и голос, кажется, не дрогнул.
— Тест положительный, — сказала Алина, и тут же добавила с вызовом: — Ты что, не рад?
Он не был рад. И не был не рад. Он был просто шоке, потому что, с одной стороны, ребёнок, это ответственность, деньги, ночи без сна, пелёнки, и вся его карточная колода перспектив могла рухнуть в одночасье. А с другой стороны — он же мужик и не бросит.
— Дай мне время подумать, — сказал Руслан. — Две недели. Мне нужно съездить, переговорить с отцом, с матерью, решить вопросы с жильём.
Алина посмотрела на него так, будто он сказал что-то оскорбительное. Она ждала, наверное, что он сразу упадёт на колени, начнёт целовать её живот и кричать «я буду лучшим отцом!». Но Руслан не умел врать ни себе, ни другим. Он испугался и взял паузу.
— Две недели, это много, — сказала Алина, и её губы сжались в тонкую нитку. — Ты вообще понимаешь, что сроки поджимают? Что я не могу ждать вечно?
— Я понимаю, — сказал Руслан. — Поэтому мне нужно решить всё быстро. Но решить не на эмоциях.
Она не стала спорить. Кивнула и сказала: «Ну давай, думай».
Руслан не стал дожидаться утра. Он собрал рюкзак, кинул туда пару футболок, зарядку, документы, и в одиннадцать вечера уже сидел на электричке до соседнего города, где жил его отец. Ехать было полтора часа, и всю дорогу он смотрел в чёрное окно, в котором отражалось его собственное лицо — бледное, с запавшими глазами и непонятным выражением.
Отец встретил его на вокзале. Седой, коренастый, переживший развод с матерью, и повторную женитьбу, и ещё сотню вещей, которые Руслан не знал. Они сели в отцовскую «Газель», поехали в гараж, потому что у отца не было квартиры. Он жил в бытовке на территории своей маленькой ремонтной мастерской, и это всегда казалось Руслану одновременно и трагедией, и свободой. Жить в бытовке, значит не иметь ничего, но и не быть никому должным.
— Выкладывай, — сказал отец, когда они сели на старые стулья среди запаха масла и железа. — Не зря ж ты среди ночи припёрся.
Руслан выложил. Всё как есть: девушка, беременность, его страх и желание сделать правильно. Но полное непонимание того, как это всё совместить с работой, с отсутствием своей квартиры, с зарплатой, которой хватает только на съёмное жильё и доширак.
Отец слушал, не перебивая. Курил одну сигарету за другой. И только когда Руслан замолчал, сказал:
— Ты ребёнка хочешь?
— Я не знаю, — честно ответил Руслан.
— А ты подумай. Не башкой, а вот тут, — отец ткнул себя в грудь. — Если ты хоть на грамм чувствуешь, что это твой ребёнок, то никаких «не знаю» быть не должно. А если не чувствуешь, то зачем ты сюда приехал? Чтобы я тебе разрешение дал на аборт?
Руслан молчал. Потому что отец был прав. Он приехал не за разрешением, он приехал за страховкой, за уверенностью, что если он решится на этого ребёнка, что кто-то подставит плечо.
— Я хочу, — сказал он наконец. — Наверное. Боюсь, но хочу.
Отец кивнул, потушил сигарету и сказал просто, без пафоса, как говорят мужики, которые за свою жизнь перекопали тонны земли и пережили столько, что хватило бы на десять романов:
— Тогда не трусь. Работай. Жильё найдёшь. Деньгами я помогу, сколько смогу. Но ты запомни: если ты решился на ребёнка, ты уже не имеешь права бежать.
Руслан ночевал в бытовке, на раскладушке, под одеялом, которое пахло соляркой. Он провел у отца почти две недели. Думал, прикидывал.
Потом поехал к матери. Мама жила в том же городе, что и Руслан. Она встретила его на пороге, в старом халате, с заварным чайником в руке, и первое, что сказала: «Ты чего такой бледный? Нормально ешь?». Потому что мамы всегда сначала спрашивают про еду, а потом про всё остальное.
Руслан сел на кухне, выпил чай и начал разговор издалека. Про работу, про погоду, про то, что начальник хвалит. А потом выложил и про беременность.
Мать поставила чайник на плиту, повернулась к нему лицом и сказала:
— Ты её любишь?
— Не знаю, — сказал Руслан. — Но ребёнка, кажется, хочу.
— Это не «кажется», — сказала мать. — Ты либо хочешь, либо нет.
И тут Руслана осенило.
— Мам, а если я тебя попрошу... ты бабушку к себе возьмёшь? В смысле, совсем к себе, с переездом? А её квартиру мы с Алиной займём? Я её в порядок приведу, сделаю ремонт, буду платить коммуналку. И тебе за бабушкой будет легче приглядывать, а я буду приезжать, помогать.
Мать помолчала и сказала:
— Ты понимаешь, о чем ты меня просишь? Ты же знаешь характер бабушки. Если она ко мне переедет, я вообще никуда не выйду. Ни в магазин спокойно, ни к подруге, ни в поликлинику. Я стану её пожизненной сиделкой.
— Я буду приезжать, — повторил Руслан. — Мам, я прошу не просто так. Я прошу, потому что у меня нет другого выхода. Если у меня не будет квартиры, я не потяну ребёнка. Я не хочу, чтобы мой ребёнок рос в съёмных углах.
Женщина посмотрела на сына глазами, в которых была любовь, и бесконечная бабья покорность судьбе, и сказала:
— Хорошо. Забирайте квартиру. А я бабушку к себе возьму. Но запомни, Руслан: ты должен быть счастлив. Если ты не будешь счастлив — я тебе этого не прощу. Потому что я жертвую собой не для того, чтобы ты через два года развёлся.
Руслан обнял мать и поехал покупать кольцо. Выбрал не самое дорогое, но приличное, золотое. И пошел к Алине через две недели ровно, как и обещал. Он не звонил ей в эти дни, не писал, потому что хотел сделать всё красиво. Приехать, встать на одно колено, сказать правильные слова, а потом уже вместе решать, как обустраивать бабушкину квартиру, как копить на ремонт, как растить ребёнка, которого он уже начал любить.
Он застал Алину дома. Дверь парню открыла ее мама, а девушка лежала на диване, смотрела какой-то сериал по ноутбуку и ела виноград. Лениво, по одной ягодке, как кошка, которая сыта и довольна жизнью. Когда Руслан вошёл, она не вскочила, просто подняла бровь и спросила: «Ну что, надумал?»
И Руслан, волнуясь, достал кольцо, встал перед ней на одно колено, и сказал:
— Алина, я хочу, чтобы ты стала моей женой. Я хочу, чтобы мы вместе растили нашего ребёнка. У нас будет квартира. Бабушкина, моя мама её нам отдала. Я сделаю ремонт и буду работать. Я буду хорошим мужем и хорошим отцом. Выходи за меня.
Алина взяла кольцо, надела на палец, повертела рукой перед глазами и сказала:
— Красивое. Золото?
— Да, — сказал Руслан, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — вроде бы радость, но какая-то с примесью тревоги.
— Ну ладно, — сказала Алина. — Свадьбу, конечно, сразу не организуем, но через пару месяцев можно. А там разберёмся.
Она улыбнулась. Веренее ее губы растянулись, а глаза остались холодными, как у человека, который только что заключил выгодную сделку.
Руслан не спал всю ночь. Алина поехала к нему и лежала рядом. А Руслан смотрел в потолок и чувствовал, что что-то не так. Что-то важное ускользало от него, какая-то деталь. Он хотел поговорить о ребёнке — о том, как они назовут, о том, когда делать первое УЗИ. Но Алина уснула почти сразу, отвернувшись к стене.
Утром Руслан встал пораньше, сходил в магазин, купил свежих булочек, сыра, колбасы, сока. Хотел сделать завтрак, чтобы начать день с чего-то хорошего, с уюта, с семейной идиллии, которой у них никогда не было, но которая должна была начаться именно сегодня.
Алина вышла из спальни заспанная, с растрёпанными волосами, надела его футболку. Села за стол и взяла булочку, даже не сказав «спасибо». Руслан налил ей сок, сел напротив и спросил:
— Когда мы пойдём к врачу? Нужно встать на учёт, сдать анализы, всё такое.
Алина откусила булочку, прожевала, запила соком и сказала то, от чего у Руслана перехватило дыхание:
— А не надо к врачу. Я, как ты уехал, сразу сходила. Всё уже сделано.
Руслан не понял сначала. Он просто смотрел на неё, хлопая глазами, и в его голове крутились какие-то нелепые, детсадовские варианты: «сходила к терапевту? к гинекологу? анализы сдала?».
— Что сделано? — спросил он, хотя уже знал ответ.
Знал, но не верил. Не мог поверить, потому что это разрушало всё. Все его планы на ремонт в бабушкиной квартире, все его ночные разговоры с самим собой о том, что он будет хорошим отцом.
— Прерывание, — сказала Алина спокойно, как будто речь шла о походе в стоматологию. — Срок маленький, всё прошло быстро.
Руслан встал. Он не помнил, как встал, просто в какой-то момент понял, что уже не сидит, а стоит. Он видел только её — спокойную, с булочкой в руке, с его кольцом на пальце и лицом, на котором не было ни тени сожаления.
— Ты... — начал он и замолчал. Потому что слов не было, кроме матерных.
— Что я? — Алина отложила булочку и посмотрела на него с вызовом. — Ты пропал на две недели. Две недели, Руслан. Я ждала. А срок идёт. Ты хоть представляешь, что такое беременность? Это тошнота, это гормоны, это страх, что ты меня бросишь, что я останусь одна с пелёнками, без денег, без мужа? Ты две недели думал, а я тут с этим жила.
— Я же вернулся! — закричал Руслан. — Я вернулся с кольцом! Я предложение сделал! Я квартиру нашел! Я всё решил! Всё! Ради чего, бл...? Ради чего я это делал, если ты его убила?
— Не смей так говорить, — Алина тоже повысила голос. — Это не «убила». Это медицинская процедура. У меня не было уверенности в тебе, не было гарантий. Ты мог сбежать, мог сказать, что ребёнок не твой. Вы сначала обещаете, а потом исчезаете, когда становится тяжело.
— Я не исчез! Я к отцу ездил, к матери! Я маму уговорил бабушку к себе забрать! Ты понимаешь, что я сделал? Я маму свою заставил пожертвовать собой, чтобы у нас была крыша над головой! А ты просто пошла и... и...
Он не мог сказать это слово. Потому, что если бы он сказал это слово вслух, то всё стало бы реальным. А пока он молчит, пока слово не произнесено, может быть, это всё бред.
— Я не просила тебя жертвовать матерью, — Алина скрестила руки на груди, и кольцо на её пальце блеснуло, насмешливо так блеснуло, будто смеялось над ним. — Я просила тебя быть рядом. А ты уехал. Ты бросил меня одну с этим животом, с этими мыслями. Ты думал о квартире, о планах, о перспективах, а я думала о том, что, если ты не вернёшься, мне придётся рожать в одиночестве.
— Но я же вернулся! — повторил Руслан, и в этом «же» было всё его отчаяние.
— Ты вернулся слишком поздно, — сказала Алина, и впервые в её голосе проскользнуло что-то похожее на сожаление. — Слушай, успокойся. Ну что теперь сделаешь? Ребёнка назад не вернёшь. Мы просто поживём вдвоём, потом ещё одного сделаем. В чём проблема?
Руслан смотрел на неё и не узнавал. Та Алина, с которой он встречался полгода, с которой ходил в кино, в кафе, которая смеялась над его шутками и говорила, что он «самый надёжный» — куда она делась? На её месте сидела чужая тётка с холодными глазами, которая только что спокойно сообщила, что убила его ребёнка, а теперь предлагает «сделать нового», как будто речь идёт о порванных джинсах.
— Ты не понимаешь, — тихо сказал Руслан. — Ты вообще не понимаешь, что ты сделала.
— А ты не понимаешь, что я чувствовала эти две недели, — парировала Алина, и в её голосе снова появилась злость. — Ты ездил к папочке и мамочке, а я тут одна, с тошнотой и мыслью, что меня бросят. Ты не звонил, не писал, не интересовался, жива я вообще или нет. Ты просто исчез. И после этого ты удивляешься, что я не стала ждать?
— Я сказал, что мне нужно две недели! Ты согласилась! Ты сказала «давай, думай»! Ты не сказала, что ты его убьёшь!
— Я не обязана была говорить. Это моё тело, мой ребёнок и моё решение.
Руслан вышел на лестничную клетку, потому что в квартире ему стало нечем дышать. Сел на холодную бетонную ступеньку, уронив голову на руки. Он сидел так минут десять, наверное, а может, час. Он не следил за временем. В голове крутились обрывки фраз: «не хотела», «моё решение», «потом ещё одного сделаем».
Он вспомнил, как в детстве у них была кошка, Мурка, которую сбила машина, и он плакал три дня. Мама успокаивала его и говорила: «Животные уходят, это нормально». Но Мурку он похоронил в коробке из-под обуви, и мама помогла выкопать ямку в палисаднике. Там они посадили сверху цветы. А сейчас у него не было даже ямки...
Он вернулся в квартиру почти спокойный, собранный. Алина сидела на диване, смотрела сериал и пила чай с печеньками, будто ничего не случилось. Увидев его, она подвинулась, освобождая место, и сказала:
— Садись. Давай обсудим, как будем съезжаться. Ты сказал, у тебя квартира от бабушки? Когда можно заезжать?
Руслан сел. Не рядом, а в кресло напротив, чтобы видеть её лицо целиком, чтобы ни одна эмоция не ускользнула. Он смотрел на неё и пытался понять: она что, реально не понимает масштаба того, что произошло? Или понимает, но делает вид? Или ей просто плевать, потому что для неё беременность была не ребёнком, а проблемой, которую можно решить, как задачу по математике. Чиркнул ластиком, и нет неправильного ответа.
— Квартира убитая, — сказал он безжизненным голосом. — Нужно делать ремонт. Мама пока бабушку не забрала, надо помочь с переездом. Так что, сразу не заедем. Месяц-два.
— Ничего, подождём, — Алина откусила печенье и принялась переключать каналы. — Я пока с родителями поживу. Буду помогать с ремонтом. Кстати, ремонт кто делает? Ты сам или нанимаешь?
— Сам, — сказал Руслан. — Денег на наём нет.
— Тогда быстрее надо, — Алина зевнула. — Обои поменять, окна, двери, сантехнику новую. Ты вообще умеешь?
— Умею, — сказал Руслан, и подумал: «Я умею строить дома для чужих людей, а для себя не смог построить семьи».
Дальше потянулись дни, похожие один на другой. Руслан работал на стройке, потом ехал в бабушкину квартиру, сдирал старые обои, шпаклевал стены, ровнял полы. Он делал это механически, без души.
Алина вела себя так, будто они идеальная пара, которая готовится к свадьбе. Она заказывала фуршет в интернете, выбирала платье на «Авито», обсуждала с подружками, кто будет свидетелем. Она выкладывала в соцсети фото кольца с подписью «скоро свадьба» и собирала лайки. Руслан видел эти фотографии и чувствовал, будто его выворачивают наизнанку, как будто он не живой человек, а просто декорация для её идеальной картинки.
Он попытался поговорить с ней ещё раз, через неделю после того утра. Они сидели в кафе, она ела салат, он пил чёрный кофе, потому что кусок в горло не лез.
— Скажи мне честно, — начал он, уставившись в чашку. — Ты вообще жалеешь о том, что сделала?
Алина отложила вилку, посмотрела на него так, будто он спросил что-то абсолютно идиотское, и ответила:
— О чём именно? О прерывании? Нет, не жалею. Я не хочу быть молодой матерью. Я хочу пожить для себя, попутешествовать, построить карьеру. Ребёнок, это ответственность. А ты ещё не доказал, что ты ответственный.
— Не доказал? — Руслан поднял на неё глаза. — Я каждый день на стройке горбачусь с утра до ночи, я делаю ремонт в квартире, я купил тебе кольцо, я предложение сделал. Что ещё нужно сделать, чтобы ты поверила, что я ответственный?
— Время, — сказала Алина и снова взялась за вилку. — Нужно время. Мы поживём вместе, посмотрим. Если через год-два ты не сбежишь и не начнёшь изменять, тогда можно будет подумать о детях.
Руслан хотел сказать: «Но у нас уже был ребёнок. Ты его убила». Но не сказал. Потому что это было бессмысленно. Она не считала эмбрион на первой неделе ребёнком, она считала его сгустком клеток, медицинской проблемой, которую можно удалить, как аппендицит. И никакие слова не могли это изменить.
И в какой-то момент Руслан поймал себя на мысли, что он не знает эту девушку вообще. Он встречался с ней полгода, но что он о ней знал? Что она любит виноград и сериалы, что у неё есть подруга Маринка, что она не любит готовить и не любит убираться. Он не знал её мыслей о смерти, о жизни, о детях, о Боге. Если она вообще о чём-то таком думала.
Он не знал, сколько мужчин было до него. Он не знал вообще ничего, кроме внешней оболочки — симпатичной, молодой, улыбчивой, — под которой скрывалось нечто холодное и пустое.
Однажды вечером, когда они лежали в постели, Алина повернулась к нему и спросила в лоб, без предисловий:
— Ты меня разлюбил?
Руслан молчал. Потому что он не знал, любил ли он её вообще. Может быть, он любил картинку, которую сам нарисовал. Девушку, которая родит ему ребёнка, с которой он будет растить сына или дочку, встречать старость. А реальная Алина — та, что спокойно убила его ребёнка и теперь спит с ним в одной постели, как ни в чём не бывало — этой Алины он не знал. Он её боялся и презирал.
— Ты молчишь, — сказала Алина. — Значит, разлюбил. А кольцо зачем купил? Из чувства долга?
— Я купил кольцо, потому что хотел, чтобы у нашего ребёнка была семья, — сказал Руслан, глядя в потолок. — Я купил кольцо, потому что я мужик и я отвечаю за свои поступки. Я купил кольцо, потому что я думал, что ты мать моего ребёнка, а не убийца.
— Не смей меня так называть, — Алина нервно села на кровати. — Я никого не убивала. Это был эмбрион. Даже сердцебиения не было. Ты вообще читал, как развивается беременность? На первом месяце это даже не человек, это просто набор клеток. Ты бы не знал, если бы я тебе не сказала.
— Но я знаю, — сказал Руслан. — И я никогда этого не забуду. Каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не девушку, с которой хочу прожить жизнь, а ту, которая убила моего ребёнка и даже не заплакала.
— Зачем тогда мы съезжаемся? — спросила Алина. — Если я тебе противна, если ты не можешь на меня смотреть, зачем ты согласился? Зачем ремонт делаешь? Почему кольцо не забрал?
И это был хороший вопрос. Руслан сам не знал ответа. Может быть, потому что он уже сказал матери, что женится, и мама перевезла бабушку? И все коллеги уже знают, что у него скоро свадьба, и отступать поздно.
— Не знаю, — сказал он честно. — Наверное, потому что я обещал.
— Обещал что? — Алина усмехнулась. — Жениться? Так ты ещё не женился. Передумать всегда можно.
— Я обещал матери, — сказал Руслан. — И себе.
Алина легла обратно, отвернулась к стене и сказала сонным голосом:
— Ну и дурак.
Руслан слушал, как она дышит. Она спала как младенец. Для неё ничего не произошло.
Через три недели они начали съезжаться. Руслан закончил черновой ремонт — стены, полы, сантехнику — и перевёз свои вещи из съёмной однушки в бабушкину квартиру. Две комнаты, кухня, маленький коридор, запах старого дерева и свежей краски, смешанный в приторный коктейль, от которого кружилась голова.
Алина приехала с двумя чемоданами и коробкой косметики. Оглядела квартиру критическим взглядом и сказала:
— Обои серые. Я хотела яркие.
— Ты не говорила, — ответил Руслан, вешая куртку в прихожей.
— Я сейчас говорю. Будешь переклеивать?
— Нет, — сказал Руслан. — У меня нет денег на новые обои. И времени.
Алина фыркнула, прошла в спальню, бросила чемоданы на пол и включила ноутбук. Сериал. Снова какой-то сериал, бесконечный поток сериалов, которые заполняли её жизнь.
Они прожили так неделю. Руслан уходил на стройку в семь утра, возвращался в восемь вечера, уставший, грязный, голодный. Алина за это время успевала сходить в магазин за чипсами и виноградом и иногда, если было настроение, сварить макароны с сосисками.
— Ты бы нашла работу, — сказал он однажды вечером, когда они сидели на кухне и он ел гречку, а она ковыряла салат, который сама же и купила в магазине.
— Найду, — отмахнулась Алина. — После свадьбы. Сейчас некогда, подготовка идёт.
— Какая подготовка? — Руслан отложил вилку. — Мы даже в Загс не сходили, заявление не подали. Свадьбы нет, есть только твои разговоры.
— Подадим, — Алина пожала плечами. — Успеем. Ты какой-то нервный стал. От тебя ничего нельзя добиться. Скажи честно: ты вообще хочешь на мне жениться?
Руслан посмотрел на неё. На её спокойное лицо, на кольцо на пальце, на равнодушные глаза.
— Не знаю, — сказал он. — Наверное, нет.
Алина не заплакала. Просто поставила салат в холодильник и пошла в спальню, бросив на ходу:
— Ну и ладно. Тогда я съезжаю. Кольцо оставлю себе, как компенсацию за моральный ущерб.
Руслан слышал, как она ходит по спальне, собирает вещи, шуршит пакетами. Она не плакала. Ни одной слезинки, ни одного всхлипа. Она просто собиралась, как будто уезжала в командировку.
Он вышел на узкий балкон, заставленный старыми банками с вареньем. Закурил, затянулся глубоко, до головокружения, и посмотрел на ночной город, на бесконечную череду чужих жизней, в которых, наверное, тоже случались такие же истории. Люди в них как-то выживали, как-то учились жить дальше.
В дверях балкона появилась Алина с рюкзаком на плече и телефоном в руке.
— Я вызвала такси, — сказала она. — Через десять минут будет.
— Хорошо, — сказал Руслан и выпустил дым в ночное небо.
Она постояла секунду, будто ждала, что он скажет «останься», что он заплачет, упадёт на колени и будет умолять её не уходить. Но Руслан молчал.
— Ты всё-таки дурак, — сказала Алина напоследок и исчезла в темноте коридора.
Руслан докурил сигарету, потушил её о перила и бросил окурок в консервную банку. Потом зашёл в квартиру, закрыл балконную дверь, выключил свет на кухне и лёг на широкую двуспальную кровать, которую он купил специально для двоих. И когда он закрыл глаза, он увидел маленькую точку на экране УЗИ, которая могла бы стать его дочкой или сыном, которая могла бы назвать его «папой», которая могла бы смеяться, плакать, бегать по этой самой квартире, разрисовывать эти самые серые обои фломастерами.
А пока ему было двадцать четыре, и жизнь только начиналась. Просто начиналась она совсем не так, как он себе представлял.