Квартира пахла свежим ремонтом и отцовским одеколоном. Светлана стояла босиком на теплом полу своей новой «двушки» и улыбалась. Отец, Игорь Степанович, ворчал в коридоре, проверяя, ровно ли повесили зеркало.
— Пап, ну хватит уже, — рассмеялась Света. — Идеально всё. Спасибо.
— Носи на здоровье, доча. И чтоб ни одна зараза тебя отсюда не выжила, — строго сказал отец, протягивая ей папку с документами, где в графе «Собственник» значилось только её имя. — Я это не Ромке твоему дарю. Я это *тебе* дарю. Моя кровь, моя защита.
Роман, муж Светланы, стоял тут же и растягивал губы в улыбке, которая больше напоминала гримасу человека, съевшего лимон целиком. Он кивал, хлопал тестя по плечу и говорил: «Конечно, пап, правильно, какие вопросы».
Вопросы начались через три дня. И начались они не от мужа, а от свекрови, Галины Петровны.
Галина Петровна явилась без звонка, с фирменным тортом «Птичье молоко» и выражением лица члена ревизионной комиссии. Она обошла квартиру по периметру, цокая языком.
— Хороша клетушка, — вынесла вердикт она. — Света, налей чаю. Разговор есть серьезный.
Светлана внутренне напряглась. За три года брака она выучила: когда свекровь говорит «серьезный разговор», пахнет не тортом, а жареным.
— Светочка, — начала Галина Петровна, помешивая ложечкой чай с таким видом, будто в чашке не «Эрл Грей», а яд, который нужно нейтрализовать. — Я всё смотрю на документы, смотрю... Ты же понимаешь, что это неправильно?
— Что неправильно? — не поняла Света.
— Что квартира на тебе, а Ромочка, твой муж, тут никто. Звать его — зовут, а права голоса нет. У нас в семье так не принято. Мужчина должен быть главой. Опорой. А какая ж он опора, если живет в бабской квартире? Перепиши половину на Романа. Или сразу на него, для солидности.
Светлана даже поперхнулась чаем.
— Галина Петровна, мне папа её подарил. Как я могу её переписать?
— А вот твой папа, конечно, мужчина видный, но поступил не по-мужски, — отрезала свекровь. — Умные мужчины соблюдают мужскую солидарность. Дочь замужем — значит, имущество должно быть в семью, под контроль мужа.
Светлана перевела взгляд на Романа. Муж сидел, уткнувшись в телефон, и делал вид, что считает пиксели на обоях.
— А ты что скажешь? — тихо спросила Света.
Роман оторвал взгляд от экрана. В его глазах блеснул тот самый нехороший огонек, который Света раньше списывала на усталость, а теперь поняла — это был расчет.
— Мама дело говорит, — буркнул он. — Не по-людски это. Я же твой муж. Мне унизительно, что я у тебя как квартирант. Твой отец меня за ровню не держит.
И понеслось.
С того дня жизнь Светланы превратилась в портал в ад, который распахнулся ровно в тот момент, когда отец обнял её на пороге новой квартиры.
Роман перестал стесняться. Каждый вечер начинался с мозговыноса: «Ты меня не уважаешь», «Твой папаша меня оскорбил, он думает, что я альфонс какой-то». Свекровь звонила каждый час, капая на мозги то ядом, то елеем.
Апогеем стал ультиматум. Роман заявился домой пьяный (чего раньше за ним не водилось) и швырнул на стол визитку адвоката.
— Всё, Света. Я консультировался. Если ты не перепишешь долю добровольно, я подаю на развод и раздел имущества. В суде всё будет по закону и по справедливости. А справедливость в том, что муж и жена — одна сатана. Квартиру купили в браке — делим пополам.
— Она не куплена, Рома, — голос Светланы дрожал. — Она подарена. Договор дарения. Ты же видел.
— Плевать я хотел! — рявкнул Роман. — Судьи нынче умные. Они за мужика встанут. Ты меня кормила обещаниями, а теперь хочешь кинуть? Либо переписываешь хату, либо я ухожу и отсуживаю свое. Поедешь к папочке в хрущевку, а я тут останусь.
Вот тут в Светлане проснулся характер отца.
Она не плакала. Она молча взяла визитку адвоката Романа, сфотографировала её и отправила отцу с подписью: «Пап, война».
Отец приехал через сорок минут. Не один. С ним был его друг детства — седовласый дядька в дорогом пальто, оказавшийся адвокатом со стажем в тридцать лет, специализирующимся на семейном праве.
Увидев эту делегацию, Роман струхнул, но гонор не сбавил.
— Зря пугаете, Игорь Степанович. Пятьдесят процентов мои. Я в этой квартире жил, ремонт помогал делать... обои клеил!
— Алименты на клей будешь получать, — спокойно ответил адвокат, раскладывая бумаги. — Статья 36 Семейного кодекса, Роман. Имущество, полученное в дар, разделу не подлежит. Даже если ты тут из пульверизатора краску распылял и три гвоздя забил. Это не создает совместной собственности.
Портал в ад захлопнулся с оглушительным грохотом. Причем прямо перед носом Романа и Галины Петровны.
Суд, куда Роман всё же подал иск «из принципа», длился ровно одно заседание. Судья, женщина лет пятидесяти, посмотрела на Романа поверх очков, полистала договор дарения и вынесла вердикт:
— В удовлетворении исковых требований отказать. Квартира является личной собственностью Светланы Игоревны. Роман, вам бы учебник почитать, прежде чем адвокатов нанимать и людям нервы трепать.
Финальный аккорд наступил через две недели.
Светлана вернулась с работы. В прихожей стояла пустота. Ни тапок Романа, ни его куртки, ни носков, разбросанных по углам. Только на столе лежала записка, написанная корявым почерком:
*«Зря ты так. Мужская солидарность, она не на бумаге, она в крови. Вернешься — приползешь. Я у мамы».*
Светлана выдохнула, налила себе бокал вина, подошла к окну и посмотрела на вечерний город.
Где-то в другом районе города, в тесной двушке с ковром на стене, Роман ставил раскладушку в своей детской комнате с выцветшими обоями в цветочек. Галина Петровна гремела кастрюлями, причитая о «коварных бабах, охмуривших её мальчика».
Мужская солидарность Игоря Степановича оказалась простой и железной: защищать свою дочь, а не чужого сына, который даже обои поклеить ровно не смог. А закон... закон, как выяснилось, и есть та самая настоящая справедливость, на которую Роман так опрометчиво рассчитывал.