В семье Соколовых всё всегда было правильно и чинно-благородно. Как в старых советских фильмах про примерные советские семьи, где отец — инженер на заводе, мать — учительница младших классов, а дочь — круглая отличница, гордость школы, победительница олимпиад и просто красавица. Анна Соколова, та самая Анечка, которую в школе ставили в пример, которая никогда не приносила двоек, не хамила учителям, не шаталась по подворотням с сомнительными компаниями, а сидела вечерами за учебниками или играла на фортепиано, вот эта самая Анечка после одиннадцатого класса заявила, что поступает в университет в соседнем областном городе, потому что «здесь, в этой дыре, делать нечего, мам, ты пойми, мне нужно развиваться».
Ирина тогда всплакнула, конечно, куда без этого. Но муж её сказал: «Пускай едет, если умная. Не пропадёт».
И действительно, Анечка нигде не пропадала. Она поступила, и не куда-нибудь, а на экономический факультет, потому что голова у неё всегда варила отлично.
Первое время всё шло прекрасно. В сентябре родители помогли снять небольшую комнату в квартире у пожилой тёти Клавы, подальше от общежития, где, как сказала Аня, «одни пьянки и гулянки, мне там учиться не дадут».
Ирина с Сергеем выдохнули — дочка у них с головой, всё правильно понимает. Деньги на жизнь переводили исправно, тысяч пятнадцать в месяц. Аня еще и подрабатывала. Сначала в кофейне за стойкой, потом, как она говорила, нашла что-то получше, связанное с учёбой. Какие-то отчёты для мелких предпринимателей составляла, потому что «мам, у меня же экономическое, я могу уже сейчас применять знания на практике».
Ирина гордилась. Ещё бы, такая дочка! Самостоятельная, умная.
А потом, в декабре, случилось то, что Ирину сначала озадачило, потом насторожило. Аня позвонила и сказала ровным голосом: «Мам, вы мне больше деньги не переводите, спасибо большое, я сама справляюсь. У меня работа хорошая, денег хватает на всё».
Ирина тогда переспросила три раза, думая, что ослышалась или что дочка шутит. Но Аня не шутила. Она говорила уверенно, даже по-взрослому, что Ирине это показалось странным. Откуда такая уверенность у девятнадцатилетней девчонки? Но спорить не стала, потому что, с одной стороны, рада была, что дочка самостоятельная, а с другой внутри что-то ёкнуло, заныло, как больной зуб.
— Анечка, а кем ты работаешь? — спросила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно.
— Мам, я же сказала — отчёты, консультации, — отрезала Аня и быстро перевела тему на погоду, на учёбу, на то, что скоро сессия и ей надо готовиться.
Разговор тогда закончился, но осадок остался. Ирина проговорилась мужу за ужином, мол, Анька отказалась от помощи, сама теперь зарабатывает. Сергей пожал плечами. Он в финансовые тонкости не вникал, главное, чтобы дочь была сыта-одета-обута.
— Молодец, — сказал Сергей, намазывая масло на хлеб. — Пусть учится самостоятельности. Не век же нам ее кормить.
Ирина хотела возразить, что самостоятельность самостоятельностью, но что-то здесь не так, но промолчала. Муж у неё не любил, когда «бабские переживания» вылезали на первый план. Он считал, что женщины слишком заморачиваются.
Новый год Аня встречала дома. Приехала двадцать восьмого, с большим чемоданом, и Ирина сразу заметила перемены. Во-первых, Аня похудела, но не по-болезненному, а как-то подтянуто, что ли. Лицо у неё стало не девчоночье, округлое, каким было год назад, а более взрослое, с чёткими скулами и с оценивающим взглядом, который Ирине совсем не понравился. Во-вторых, одежда. Аня вышла из комнаты в первый же вечер в новом свитере — мягком, кашемировом, пастельно-розовом, который даже на вид стоил тысяч пятнадцать, не меньше. Ирина такие в магазинах видела, но никогда не позволяла себе даже примерить. Джинсы не с рынка, не с лотка, а брендовые, с аккуратной нашивкой, которую Ирина опознала, потому что в журналах такие рекламировали. Кроссовки тоже не из «Спортмастера» за две тысячи, а какие-то модные, белоснежные, с толстой подошвой.
— Аня, это что? — спросила Ирина, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, но в нём уже прорезались те нотки, которые Сергей называл «материнским радаром».
— Нормальная одежда, мам, — Аня пожала плечами и улыбнулась обезоруживающей улыбкой, которой она всегда пользовалась, когда нужно было сбить с толку. — Я работаю, зарабатываю, вот и трачу на себя. Ты же не хочешь, чтобы я ходила в обносках?
— Я хочу, чтобы ты не врала, — тихо сказала Ирина, но Аня сделала вид, что не расслышала, и ушла.
На следующий день Ирина заметила телефон. Новый, последней модели, с тремя камерами на задней панели и огромным экраном. Аня вертела его в руках, когда сидела за столом. Ирина, которая сама пользовалась стареньким «Самсунгом» с треснувшим экраном, потому что новый было жалко денег, похолодела. Телефон такой стоил под восемьдесят тысяч, а то и все сто. Ноутбук, который Аня достала из рюкзака, чтобы показать отцу какой-то свой проект, тоже был новенький, тоненький, серебристый, с яблочком на крышке. Сергей, ничего не понимающий в этих брендах, только кивнул и сказал: «Красивый».
Ночью Ирина не спала. Она лежала рядом с храпящим мужем и смотрела в потолок, перебирая в голове варианты. Хорошая работа у студентки первого курса? Серьёзно? Какие такие «отчёты» могут приносить столько денег, чтобы позволить себе кашемир, «айфон» и «макбук» за один семестр? Да если бы Аня нашла такую работу, она бы хвасталась, потому что дочка всегда была не из скромных, когда дело касалось её успехов. А тут молчок, уклончивые ответы, переводы тем.
Ирина не была дурой. Она работала в школе много лет и видела всякое — и как девочки из благополучных семей беременели от каких-то алкашей, и как мальчики из отличников превращались в нарко.манов, и как родители потом плакали, причитая: «Мы не знали, мы не видели». Ирина знала и видела. Но видеть чужую беду и столкнуться со своей — это две разные вещи.
Она решила пока не говорить Сергею, не нагнетать, а поговорить с Аней с глазу на глаз, по-женски. Улучила момент, когда муж уехал на работу, а Аня ещё спала. Ирина наварила кофе, поставила на стол печенье и села ждать. Аня вышла около одиннадцати, в халате. Сонная, с растрёпанной косой. И в этом домашнем, неустроенном виде она снова стала той самой Анечкой, которую Ирина родила и вырастила, — маленькой, уязвимой доченькой.
— Садись, поговорим, — сказала Ирина, и голос у неё дрогнул.
Аня села напротив, взяла чашку, но пить не стала, только смотрела поверх края, настороженно, как зверёк, который почуял ловушку.
— Мам, ты чего?
— Аня, я не слепая, — начала Ирина, и каждое слово давалось ей с трудом. — Я видела твои вещи. Твой телефон, ноутбук. Я считаю деньги, дочка, я знаю, сколько стоит кашемировый свитер и сколько стоит такие джинсы. На твоей работе, где ты составляешь отчёты, таких денег нет. Ни у кого на первом курсе таких денег нет. Скажи мне правду.
Аня молчала. Смотрела в чашку, водила пальцем по ободку, и молчание это уже подтверждало...
Ирина чувствовала, как нарастает паника, а ладони становятся липкими.
— Анечка, — голос Ирины сорвался на шёпот, — ты влезла в долги? Ты кредит взяла? Или тебя кто-то втянул во что-то? Ты только скажи, мы поможем, мы всё решим, папа возьмёт подработку, я…
— Мам, прекрати, — Аня подняла голову. — Ни в какие долги я не влезала. У меня всё хорошо. Просто у меня есть человек, который помогает мне материально.
— Какой человек? — Ирина замерла. — Кто?
Аня вздохнула, отставила кружку, и сказала таким тоном, будто объясняла первокласснику, что дважды два четыре:
— Мужчина. Взрослый. Он обеспеченный, ему нравится меня обеспечивать. Я сплю с ним, мам. У нас что-то вроде… договорённостей. Он даёт деньги, я составляю ему компанию. Всё.
Ирина не услышала, как чашка выпала у неё из рук. Она не услышала звон разбитого фарфора. Она смотрела на дочь, на свою Анечку, которую она кормила грудью, которую водила в первый класс с огромным белым бантом, которая в детстве боялась темноты и спала только с ночником, которая плакала, когда у неё умер хомячок, и не узнавала её. Это была не её дочь. Это был кто-то чужой, циничный, кто смотрел на неё спокойными серыми глазами и не видел ничего страшного в том, что она только что сказала.
— Ты… — Ирина не могла подобрать слова. — Ты… с ним спишь? За деньги? Ты кем стала?
— Мам, не надо драматизировать, — Аня поморщилась, как от лимона. — У меня один мужчина. Он состоятельный, уважаемый, относится ко мне хорошо, ни к чему не принуждает. Он меня не содержит, он меня… поддерживает. Разница есть.
— Какая разница? — Ирина вскочила, стул упал с грохотом, и она даже не заметила. — Ты продаёшь себя, Аня! Своё тело! Свою молодость! Ты же умная девочка, ты же отличница была, ты на бюджете учишься, зачем тебе это? Зачем? Если тебе не хватало денег, мы бы добавили, папа бы вторую смену взял, я бы репетиторством занялась, мы бы…
— Мам, — Аня перебила её спокойно, — вы бы не добавили. Вы и так мне давали пятнадцать тысяч. Как жить в большом городе на пятнадцать тысяч? На макаронах и тушёнке? А мне нужно нормально одеваться, нужно выглядеть прилично, нужно ходить в кафе с одногруппниками, потому что это тоже часть жизни, часть общения, часть будущих связей. Вы с папой не понимаете, потому что вы всю жизнь прожили в этой дыре и не вылезали. А я хочу жить по-человечески. И я не вижу в этом ничего зазорного. Никто не пострадал.
— Никто не пострадал? — Ирина схватилась за сердце, потому что у неё закололо в груди. — А я? А твой отец? Когда он узнает, он тебя убьёт, Аня! Он же тебя на руках носил, он ради тебя горбатился, он тебе говорил: «Учись, дочка, будь человеком». А ты…
— Папа не узнает, — Аня встала, подошла к матери и положила руки ей на плечи. — Мам, ты же не скажешь ему, правда? Ты же понимаешь, что будет? Он заведётся, приедет в город, устроит скандал. Может, этого мужчину найдёт и набьёт ему морду. А толку? Только всем хуже будет. Я потеряю источник дохода и нормальную жизнь. Папе может сесть за побои. А ты будешь разрываться между нами. Никому лучше не станет. А мне осталось учиться три с половиной года. Я получу диплом, найду нормальную работу, и всё закончится. Само. Ты просто не говори ничего. Пожалуйста.
Ирина смотрела в серые глаза дочери и видела в них что-то, чего раньше никогда не было. Холодный, циничный расчёт. Эта девушка, которая стояла перед ней в халате с растрёпанной косой, уже всё просчитала. Сколько ей нужно денег на жизнь, сколько на учёбу, сколько на будущее, и тело своё в это вложила, как ресурс, который можно обменять на комфорт. Ирина почувствовала, как картинка идеальной дочери, которую она носила в голове девятнадцать лет, разлетается на куски, как зеркало, в которое ударили молотком.
— Кто он? — спросила Ирина осипшим голосом. — Сколько ему лет?
— Мам, тебе не нужно знать.
— Сколько, Аня?
Аня помолчала, потом сказала, чуть отвернувшись:
— Пятьдесят шесть.
Ирина зажмурилась. Пятьдесят шесть. Сергею сорок шесть. Значит, этот мужик старше её мужа. Он годится Ане в отцы, а то и в дедушки. И она с ним спит за деньги. За ноутбуки и кашемировые свитера.
— Ты хоть предох.раняешься? — спросила Ирина, и этот вопрос прозвучал так дико, так неестественно, что она сама испугалась.
— Мам, не начинай, — Аня отступила на шаг. — Я не дура. Всё нормально. У меня спираль стоит.
— Спираль? — Ирина расширила глаза. — Ты… ты с ним уже давно?
— С сентября, — тихо сказала Аня. — Он пришёл в ту кофейню, где я работала. Заказал кофе. Потом стал заходить каждый день. Потом пригласил в ресторан. Я сначала отказывалась, потом согласилась. Он предложил помогать. Сказал, что ему приятно заботиться о молодой красивой девушке. Я согласилась, и не жалею, мам. Правда. Он не грубит, не бьёт, не требует ничего сверхъестественного. Мы ужинаем, разговариваем, проводим время. И всё. Как нормальные отношения, только он платит.
Ирина хотела сказать, что это не нормальные отношения. Что нормальные отношения — это когда любят, когда строят будущее, а не когда один платит, а другая позволяет себя использовать. Но слова застревали в горле. Аня уже всё решила, всё для себя оправдала.
— Уходи, — сказала Ирина тихо. — Иди в свою комнату. Я не могу на тебя смотреть.
Аня хотела что-то сказать, но потом просто повернулась и ушла, оставив мать на кухне среди осколков разбитой чашки. Ирина заплакала. Она потеряла дочь. Не физически. Аня была в соседней комнате. Но настоящую Аню, ту, которую она растила, она потеряла навсегда. На её месте теперь жил кто-то другой.
Сергей вернулся с работы в шестом часу, усталый. Ирина сделала вид, что весь день занималась домашними делами. Но Сергей был мужик наблюдательный.
— Ты чего красная? — спросил он, скидывая ботинки в прихожей. — Плакала?
— Аллергия, — соврала Ирина. — На цветы. Аня привезла какие-то сухоцветы из города, у меня глаза чешутся.
Сергей не поверил, но спорить не стал. Он устал, проголодался, хотел есть и спать. За ужином Аня вышла к столу как ни в чём не бывало, рассказывала отцу про сессию, про преподавателей, про то, как один доцент назвал её «восходящей звездой экономической мысли». Сергей слушал, улыбался, кивал. Ирина сидела, ковыряла вилкой картошку и чувствовала, как внутри неё закипает ненависть к себе. Потому что она слабая, потому что она не может сказать мужу правду, боится разрушить эту картинку счастливой семьи.
Ночью, когда Сергей уснул, Ирина вышла на кухню и налила себе валерьянки. Дочь тоже не спала, выскользнула из комнаты босиком, в пижаме, которую Ирина купила ей на шестнадцатилетие, с мишками на штанинах, и села напротив матери. Так они и сидели — две женщины на кухне, между которыми пролегла пропасть.
— Ты расскажешь папе? — спросила Аня шёпотом.
— Не знаю, — честно ответила Ирина. — Я должна. Он отец и имеет право знать.
— А если он меня проклянёт? — Аня сказала это не цинично, а по-настоящему испуганно, и в этом испуге мелькнула та самая маленькая девочка, которая боялась темноты. — Если он откажется от меня? Ты этого хочешь?
— Я этого не хочу, — сказала Ирина. — Я хочу, чтобы ты была счастлива. Но не так. Не за деньги.
— А как? — Аня усмехнулась, и усмешка получилась горькой. — Жить на ваши пятнадцать тысяч? Потом выйти замуж за какого-нибудь Ваню с завода, родить двоих детей, работать на двух работах и к сорока годам превратиться в бабку, которая только и умеет, что жаловаться на жизнь? Нет, мам. Спасибо. Я хочу по-другому. Я хочу жить красиво. И если для этого нужно спать с мужиком, который меня не противен, я буду спать. Он платит, я получаю. Рыночные отношения.
— Ты товар, — сказала Ирина. — Ты сама себя сделала товаром.
— А все мы товар, мам, — Аня встала. — Просто кто-то продаёт свой труд за три копейки, а кто-то своё время за большие деньги. Я выбрала второй вариант. Спи.
Она ушла, а Ирина осталась сидеть на кухне. Она перебирала в голове все возможные варианты — рассказать Сергею, не рассказывать, поехать в тот город и найти этого мужика, написать ему, пригрозить, попросить, чтобы он оставил дочь в покое. Но что она ему скажет? «Не спите с моей совершеннолетней дочерью»? Он рассмеётся ей в лицо. Скажет, что Аня сама пришла, сама согласилась, никто её не заставлял.
На следующий день дочь уехала. Сергей отвёз её на автовокзал, купил билет, сунул в карман три тысячи на дорогу, которые Аня взяла с таким видом, будто делает одолжение. Ирина не поехала провожать, сказала, что голова болит.
Две недели Ирина молчала. Она брала трубку, когда Аня звонила и говорила «всё хорошо, мам, у меня всё отлично», кивала, улыбалась, но внутри у неё всё кипело. Сергей начал замечать, что жена сама не своя, то чайник на газ поставит и уйдёт, то соль вместо сахара в чай насыплет.
— Ир, что с тобой? — спросил он однажды вечером, когда она в пятый раз проверила, выключила ли утюг. — Ты ходишь как тень. Заболела? Скажи.
Ирина открыла рот, чтобы снова соврать про аллергию и давление, но вдруг выпалила:
— Сережа, нам нужно поговорить. Серьёзно. Про Аню.
Сергей нахмурился. Он не любил серьёзных разговоров.
— Что с Аней? — спросил он. — Завалила сессию?
— Лучше бы завалила, — сказала Ирина и заплакала.
И она рассказала всё. Сквозь рыдания, потом, когда слёзы кончились, сухо, по-деловому. Как доклад на педсовете про неблагополучную семью. Рассказала про вещи, про разговор на кухне, про мужика, про пятьдесят два года.
Муж слушал молча. Его лицо налилось красным, кулаки сжались, вены на шее вздулись. Ирина испугалась, что он сейчас схватит ключи от машины, поедет в город и натворит дел.
— Серёжа, — сказала она, хватая мужа за руку, — ты только не езди. Не лезь. Она совершеннолетняя, она сама выбрала.
— Сама выбрала? — Сергей заговорил, и голос его был страшен — низкий, рвущийся, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет. — Сама выбрала шл.. стать? Это ты называешь выбором? Я её в музыкалку возил, я ей репетиторов нанимал, я ей говорил будь человеком. А она… она… с каким-то старым хрычом…
Он не договорил. Встал, прошёлся по комнате, ударил кулаком по стене. Ирина вскрикнула, прижала руки к лицу. Сергей стоял, тяжело дыша, и смотрел на разбитые костяшки, капельки крови.
— Ты когда узнала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Когда она приезжала. На Новый год.
— И молчала? Две недели молчала? Ты…
— Я не знала, как тебе сказать, — прошептала Ирина. — Я боялась.
— Боялась? — Сергей усмехнулся, и усмешка вышла жуткой. — А я вот теперь боюсь. Боюсь, что возьму ружьё и поеду искать этого козла. Боюсь, что увижу свою дочь и не узнаю её. Боюсь, что она уже не вернётся. Ты понимаешь? Не вернётся! Той Ани, которую мы растили, больше нет. Есть какая-то расчётливая дрянь, которая продаёт себя за шмотки и айфоны.
Ирина молчала, потому что возразить было нечего. Сергей сел на диван, уронил голову в руки и замер. Так они просидели, наверное, с час. Муж и жена, два человека, у которых земля ушла из-под ног, потому что их ребёнок, их гордость, их надежда, оказался совсем не тем, кем они его считали.
Потом Сергей поднял голову и сказал:
— Звони ей. Сейчас. Громкую связь включи.
— Сережа, может, не надо? — попробовала возразить Ирина. — Она испугается, она…
— Она должна испугаться, — отрезал Сергей. — Звони, я сказал.
Ирина дрожащими руками набрала номер. Аня ответила после третьего гудка, голос весёлый, беззаботный:
— Мам, привет! Что случилось?
— Аня, — Ирина посмотрела на Сергея, он кивнул, — папа всё знает.
В трубке повисла тишина, в которой слышно было только далёкое дыхание.
— Мам, ты обещала, — наконец сказала Аня. — Ты дала слово.
— Зря она обещала, — сказал Сергей, перехватывая разговор. — Это я. Ты меня слышишь?
— Пап, — Аня запнулась, и в этом одном слове было столько всего — и испуг, и вызов, и попытка сохранить лицо, — пап, я могу объяснить.
— Объясняй, — сказал Сергей. — Давай, я слушаю. Объясни мне, почему моя дочь продаёт себя старому козлу, который годится ей в отцы?
— Он не козёл, — огрызнулась Аня, и в этом прорезалось что-то злое, — он нормальный мужчина. Он меня уважает.
— Уважает? — Сергей засмеялся, но смех был страшный, как у раненого зверя. — Он платит тебе, дрянь ты этакая! Какое там уважение? Ты для него кусок мяса, молодая задн.ица, которую можно купить за пару шмоток. Ты это понимаешь или нет?
— Не надо меня оскорблять! — закричала Аня. — Ты ничего не знаешь! Ты всю жизнь просидел на заводе, ты не понимаешь, как устроен этот мир! Тут все так живут! И одногруппницы мои так живут, и старшекурсницы, и аспирантки! Просто молчат, потому что такие, как вы сразу клеймят! А я ничего плохого не делаю! Я учусь, стипендию получаю, у меня пятёрки! А то, чем я занимаюсь в свободное время, это моё личное дело!
— Твоё личное дело? — Сергей вскочил, заходил по комнате, и Ирина видела, как трясутся его руки. — Ты мать позоришь — это твоё личное дело? Ты меня, отца, который тебя вырастил, позоришь — это твоё личное дело? А если твои одногруппники узнают? А если в универе прознают? Тебя выгонят, Аня! С позором выгонят!
— Никто не узнает, — уже тише сказала Аня. — Я осторожна.
— Осторожна она! Слушай меня, дочь. Ты прекращаешь это безобразие немедленно. Сегодня. Звонишь своему «спонсору» и говоришь, что всё кончено. Возвращаешь ему все его подарки — телефон, ноутбук, шмотки, всё, что он тебе купил. И мы начинаем жить по-человечески. Ты учишься, мы помогаем, сколько можем. Я пойду на вторую смену, мать подработку найдёт. Но чтобы я больше о таком не слышал. Поняла?
В трубке снова повисло молчание. Потом Аня сказала твёрдо:
— Нет.
— Что значит «нет»? — не поверил своим ушам Сергей.
— Нет, — повторила Аня. — Я не буду ничего прекращать. Пап, ты не понимаешь. Я не хочу жить на ваши копейки, не хочу отказывать себе во всём, не хочу сидеть на макаронах, когда мои подруги ходят в рестораны. Ты не представляешь, как это — когда у тебя есть деньги. Когда ты можешь купить себе любую вещь, не глядя на ценник. Когда ты не боишься, что не хватит на проездной. Я это попробовала, и я не хочу обратно.
— То есть ты выбираешь старого козла вместо своей семьи? — спросил Сергей, и голос его сломался.
— Я выбираю себя, — сказала Аня. — Своё будущее. И, пап… если ты не можешь это принять… ну, значит, не можешь. Я тебя всё равно люблю. Но жить буду так, как считаю нужным.
— Тогда не звони нам больше, — сказал Сергей и нажал отбой.
Он отшвырнул телефон, тот ударился о стену, экран треснул. Но Сергею было всё равно. Он сел на диван, закрыл лицо руками, и Ирина увидела, как его плечи затряслись. Сергей Соколов, мужик, которого она не видела плачущим ни разу за двадцать пять лет брака, — плакал. По-мужски, без звука, но плечи ходили ходуном.
Ирина подошла, села рядом, обняла мужа. Они сидели так долго, а телефон молчал. Аня не перезвонила.
Через три дня Ирина набралась смелости и позвонила сама. Абонент был недоступен. Сбросила смс — «Аня, пожалуйста, ответь, мы волнуемся». Тишина. Через неделю — снова звонок, снова недоступен. Ирина позвонила в деканат, ей ответили, что Аня Соколова учится, сессию сдала на отлично, посещает занятия, претензий нет. Ирина выдохнула — жива, здорова,.
Сергей замкнулся. Он перестал разговаривать о дочери, перестал спрашивать, есть ли новости, перестал смотреть на её фотографии, которые висели на стене. Он уходил на работу рано утром, возвращался поздно вечером, ужинал молча и ложился спать. Ирина пыталась заговаривать, но он отмахивался: «Не сейчас, Ира. Потом».
Однажды в марте, когда уже таял снег и потекли ручьи, Ирина получила от Ани сообщение. Короткое, как телеграмма: «Мам, я жива-здорова. У меня всё хорошо. С папой говорить не готова. Скажи ему, что я его люблю. Не волнуйся за меня. Я справлюсь».
Ирина прочитала это сообщение раз десять, пытаясь разглядеть между строк ту самую Анечку, которая в детстве обнимала её за шею и шептала на ухо: «Мамочка, ты самая лучшая». Но не разглядела.
Сергей, когда Ирина показала ему сообщение, прочитал, вернул телефон и сказал:
— Передай ей, чтобы не возвращалась.
— Серёжа, — начала Ирина, но он перебил:
— Сказал же, чтобы не возвращалась. Пока этот козёл рядом с ней, для меня её нет. Всё.
Ирина спорить не стала, потому что знала мужа. Если он сказал, значит, как ножом отрезал.
В мае, перед летней сессией, Ирина тайком от мужа села на электричку и поехала в тот город. Она не предупреждала Аню, хотела застать врасплох, увидеть своими глазами, как живёт дочь. Нашла ту самую улицу, дом, где Аня снимала комнату. Поднялась на третий этаж, позвонила. Дверь открыла тётя Клава, пожилая женщина в халате, с бигуди на голове.
— Анечка? — переспросила тётя Клава. — Так она съехала в январе. Сказала, что нашла другую квартиру, получше. Я не знаю куда, адрес не оставила. Вещи свои забрала, чемодан новый, красивый. Вы мать, что ли? Похожи.
Ирина вернулась домой, ничего не сказала Сергею. Только сходила в церковь. Поставила свечку за здравие рабы Божьей Анны и долго стояла, глядя на огонёк.
А вечером пришло новое сообщение. Фотография. Аня на фоне моря, в купальнике, загорелая, улыбающаяся. И подпись: «Мам, мы с Виктором Павловичем в Турции. Всё отлично. Целую». Ирина увеличила фото, всмотрелась в лицо дочери. Глаза были счастливые. Или нет? Или это только казалось? Ирина уже ничего не понимала.
Она удалила фотографию, легла на диван и закрыла глаза. За стенкой Сергей смотрел футбол, а Ирина лежала и думала о том, что самое страшное в этой истории даже не то, что дочь стала содержанкой. А то, что она не чувствует вины. Ни капли. И никогда, наверное, не почувствует.