Бабушкин голос я помню лучше всего.. тихий, мягкий.. Не лицо — лицо в памяти размывается со временем, это нормально. И руки — помню.. Широкие ладони, короткие пальцы, кожа в мелких трещинках как старая кора. Эти руки лепили пельмени быстро и ловко — раз, раз, раз — пока я едва успевал один слепить, кривой, она смеялась и переделывала.. Этими руками она проводила по моим волосам когда я болел и лежал с температурой — просто так проводила ладонью по голове, снова и снова, и становилось легче..
Потом эти руки перестали двигаться.. Правая совсем. Левая — чуть-чуть, самую малость..
Инсульт случился в октябре..
Я был на втором курсе, жил в общаге, мама позвонила рано утром. Голос сухой, без слёз — она всегда так, когда по-настоящему страшно..
— Бабушка в больнице. Приезжай.
Помню как ехал в электричке. За окном был октябрь — серый, мокрый, деревья стояли голые и растерянные, будто сами не ожидали что так быстро..
В больнице она лежала маленькая. Вот что меня поразило — маленькая.. Всегда была такой крепкой, плотной, надёжной, а тут лежит под казённым одеялом и такая.. крошечная. Смотрела на меня и пыталась что-то сказать — слова выходили медленно, не те, она злилась, мотала головой..
— Баб, не надо. Я здесь. Всё хорошо..
Она закрыла глаза.. По щеке слеза покатилась.. Первые месяцы мама справлялась сама.. каждый день на обед бежала домой с работы, после работы, в выходные, всё сама, всё бегом.. памперсы, уколы, каша с ложечки, массаж — всё сама.. Я помогал по выходным.. Отец когда приезжал из рейса.. Мы почти не разговаривали тогда — просто делали что надо, молча, рядом.. квартира пропахла лекарствами. Это тяжело — когда знакомое место начинает пахнуть чужим..
Раньше пахло пирогами.. Бабушка пекла по воскресеньям — с капустой, с яблоками, с творогом. На весь подъезд пахло, соседка снизу говорила — Николавна, вы опять пытаете нас своими запахами.. Бабушка смеялась — угощайся, чего уж там..
Теперь пироги пекла мама.. Иногда.. Когда были силы..
Сил становилось меньше..
Мама работала, я учился, отец постоянно в рейсе.. бабушке не становилось лучше — лучше уже не будет, сказал врач сразу, честно. Стабильно — это хорошо. Лежачий человек — это круглосуточно. Это ночью встать. Это пролежни, это уход, это страх что что-то случится пока тебя нет рядом..
Помню как мама сидела на кухне весной. Я приехал на выходные, она сидела и смотрела в окно. Чай стоял холодный, нетронутый..
— Мам.
Она не обернулась.
— Мам, ложись поспи. Я побуду.
— Я не сплю нормально уже полтора года, — сказала она тихо. — Просыпаюсь и слушаю — дышит или нет..
За окном была весна.. Снег таял и открывалась земля — тёмная, усталая, прошлогодняя трава примятая и серая.. тепло только начиналось — неуверенно, с оглядкой..
Я смотрел на маму и думал — она тоже серая. Тоже примятая.
— Есть хороший пансионат, — сказала она не оборачиваясь. — Я узнавала. Там врачи, там уход.. Там лучше чем я могу.. Я устала..
Я молчал.
— Скажи что-нибудь.. Хоть что нибудь..
— Ничего не скажу, — ответил я. — Ты сама решишь..
Бабушку перевезли в мае.. Пансионат был за городом, тихий, в соснах. Персонал вежливый, палата светлая, окно на сад.. Бабушка лежала и смотрела в потолок. Когда мы зашли — скосила глаза, узнала. Левая рука чуть шевельнулась.
Мама держала её за руку и говорила — мам, здесь хорошо, здесь за тобой присмотрят, мы будем приезжать, каждую неделю, слышишь?..
Бабушка молчала.
Мы приехали на следующей неделе. И через неделю. И ещё..
Я приезжал один — иногда, без мамы..
Садился рядом. Рассказывал всякую ерунду — про учёбу, про друзей, про то что видел по дороге.. Не знал слышит ли она по-настоящему. Но она смотрела на меня — и в глазах было что-то живое..
Однажды рассказывал про дачу. Как мы ездили туда летом — помнишь, баб? Электричка, потом пешком через поле, ты всегда брала с собой термос и бутерброды с колбасой.. Поле было длинное, васильки по краям, я убегал вперёд, ты кричала — не беги, подожди!..
Бабушка закрыла глаза. На щеке блестело..
Я взял её за левую руку — ту что чуть двигалась. Посидел так..
За окном шумели сосны. Тихо, ровно — как дышат..
Она умерла в сентябре..
Тихо — сказала медсестра. Утром пришли, а она уже..
Я не плакал на похоронах. Плакал потом, один, ночью — вспоминал её руки.. голос.. как лепили пельмени. Как гладила по голове..
Мама после похорон долго молчала. Потом сказала — не могу понять, правильно ли сделала. Всё время думаю..
Я посмотрел на неё..
— Мам. Ты полтора года не спала нормально. Ты сделала что могла.
— Но она одна там была.. Как думаешь.. Простила? Поняла меня?
— Она не одна была. Мы приезжали..
Мама смотрела в окно.. Там был сентябрь — тёплый, золотой, липы стояли жёлтые насквозь, светились на солнце..
— Она понимала, — сказал я. — Я видел.
Прошло много лет.. Иногда думаю про тот май. Про сосны за окном пансионата. Про бабушкину руку в моей..
Думаю про маму — как она сидела у холодного чая и смотрела в мартовское окно.. Как она вытянула эти полтора года одна. Как потом всё равно корила себя..
Вот что я понял со временем.. Предательства не было.. Была усталость — живая, человеческая, честная. Была любовь — просто на пределе, просто уже без сил..
Иногда отпустить — это тоже любовь. Самая тяжёлая её форма..
Бабушкины руки я всё ещё помню.. Широкие ладони, мелкие трещинки, запах теста..
Помню и буду помнить. Наверное это и есть — не забыть.. Не отпустить.. Удержать хоть вот так — в памяти, в тепле..
Пока сам помню — она есть..