Я проснулась за пятнадцать минут до будильника. В нашей спальне пахло утренней прохладой, его одеколоном и моей бесконечной усталостью. Лева спал на самом краю кровати, спиной ко мне. Он всегда так спит. Не потому, что ссоримся, а потому, что ему не нужна я. Ему нужна свобода. Но свободы ему не видать.
Я положила руку ему на поясницу, провела по спине. Он вздрогнул — не проснулся, а именно вздрогнул, как испуганная лошадь.
— Лев, вставай, Матвея в школу, Сашу в сад, — сказала я бодрым, металлическим голосом.
— М-м-м, — простонал он в подушку.
Я встала первой. Надела халат, поправила волосы. В зеркале ванной на меня смотрела красивая, сильная женщина. Тридцать семь, фигура красивая. Я нравлюсь мужчинам, но мне никто не нужен. Мне нужен только он. Даже если его сердце уже много лет принадлежит другой.
Кто эта другая? Её зовут Катя. Худая, как доска, с вечно испуганными глазами. Они встречались в институте, когда Леве было девятнадцать. Я появилась чуть позже. И сразу поняла: вот мой мужчина. А она? Она испугалась серьезных отношений, сбежала в какой-то свой Питер, вышла замуж за дурака-архитектора. Но Лева так и не отошел. Он не пьет, не гуляет, зарплату приносит. Но он смотрит сквозь меня. Всегда сквозь.
Я зашла на кухню. Поставила чайник. На столе уже лежало его любимое варенье малиновое. Я специально варю его сама, хотя ненавижу возиться с ним.
— Мам, а папа сегодня нас отвезет? — спросил Матвей, сонный, взлохмаченный, вылитый Лев в детстве.
— Отвезет, куда он денется, — ответила я, целуя его в макушку.
Пришел Саша, младший, ему четыре. Он прижался к моей ноге. Я погладила его по голове и подумала то, о чем думаю каждое утро: "Детей ему родила. Теперь никуда не денется. Узел завязан намертво".
Лева вышел на кухню в помятой рубашке, небритый, хмурый. Я протянула ему кружку чая.
— Вера, я сегодня задержусь, — сказал он, не глядя на меня. — У нас проект сдается.
Я усмехнулась про себя. Проект. Как же. У них в офисе работает новенькая дизайнерша, рыжая, с веснушками. Я проверила её страницу в интернете. Она ставит лайки на все его посты. Но я уже показала Льву скриншоты. Я сказала тогда: "Еще раз увижу — уволюсь с работы, сяду тебе на шею, и будешь кормить нас четверых. Алименты сожрут твою зарплату под ноль". Он побледнел. Больше рыжая мне не угроза.
— Задержишься, значит, завтра ведешь детей к стоматологу, — спокойно сказала я. — Я записала. Матвею пломбу, Сашке профилактика.
— Вер, я не могу, у меня…
— Лев, — я положила вилку на стол. Тихо, но весомо. — Я сказала. Ты же не хочешь, чтобы я звонила твоей маме и жаловалась, что ты внуками не занимаешься? Или чтобы я написала Кате? У неё, кстати, день рождения на следующей неделе. Передать привет?
Он дернулся, как от удара. Вот оно — его больное место. Я знаю, где давить. Давлю нескольких лет. Не стыдно? А чего мне стыдиться? Я борюсь за свою семью.
— Оставь Катю в покое, — глухо сказал он. — Она тут ни при чем.
— Как же ни при чем, если ты каждую ночь её имя во сне шепчешь? — спросила я ледяным тоном. — Думаешь, я не слышу? "Катя, не уходи". Ты ее любишь до сих пор? А я, значит, так, мебель?
Матвей поднял на меня глаза. Ему девять, он всё понимает. Я пожалела на секунду, что при детях. Но потом подумала: пусть видят. Пусть знают, что мать бьется за отца.
— Пап, а правда, что ты любишь другую тетю? — спросил вдруг Матвей.
Лева опустил голову. Я ждала. Мне нравится смотреть, как он мучается. Нравится чувствовать власть.
— Было давно, — сказал он. — Еще до вас.
— Неправда, — поправила я мягко, почти ласково. — Он её до сих пор любит, сынок. Но он наш. Потому что я его никому не отдам.
Саша заплакал — он всегда плачет, когда я говорю громко. Я взяла его на руки, покачала.
— Не плачь, маленький. Мама всё решила. У нас будет хорошая семья. Папа просто иногда хандрит, но мы потерпим. Мы его любим?
— Любим, — прошептал Матвей.
Лева встал из-за стола. Чай не допил. Отошел к окну, смотрел на серое утро. Я подошла к нему сзади, обняла за талию, прижалась щекой к лопаткам. Он не отстранился, но и не ответил.
— Лёвушка, — прошептала я. — Не мучайся. Всё хорошо. Ты с нами. С Матвеем, с Сашей, со мной. А та... та давно чужая. Она даже не вспоминает о тебе. А я вспоминаю каждую минуту. Кому нужнее, тот и победил.
— Вера, это не борьба, — тихо сказал он.
— Это жизнь, — ответила я. — И я выигрываю.
Он не сказал ни слова. Убрал мои руки, взял ключи.
— Одевайтесь.
В машине он включил радио, чтобы не говорить. Матвей смотрел в окно, Саша уснул. Я смотрела на мужа в зеркало заднего вида. У него красивые руки. Сильные. И эти руки мои. Он может думать о ком угодно. Может каждую ночь представлять её, Катьку из Питера. Может ненавидеть меня за то, что я тогда, двадцать лет назад, позвонила ей и сказала: "Он мой. Отвали. Найди себе другого".
Но он едет в нашей машине, везет наших детей, спит в нашей постели, и его зарплата принадлежит мне.
Я рожу еще. Обязательно. Девочку. Назову её, кстати, Екатериной. Чтобы он каждый раз, когда позовет дочку, вспоминал. И понимал: прошлого не вернуть. Я всё стерла. Я всех отбила. Я — стена.
Вечером, когда дети уснули, я налила себе красного вина, зашла в спальню. Лева сидел в телефоне, быстро закрыл какую-то вкладку.
— Что, опять её страницу смотрел? — спросила я. — Да ладно, смотри. Она далеко. А я тут.
Я села ему на колени, обняла за шею. Поцеловала в щеку, в уголок губ. Он не ответил, но и не оттолкнул. Я прошептала:
— Не уйдешь. Я знаю. Потому что дети. Потому что мне ты нужен. Не ей. Мне. Смирись. Со временем пройдет. Все проходит.
Он закрыл глаза. Я видела, как дрожит его ресницы. Может, он плачет внутри. Может, ненавидит меня так сильно, что хочется выть. Но он молчит. Потому что я связала его по рукам и ногам. Детьми, долгом, страхом, привычкой.
— Ложись спать, — сказала я, вставая. — Завтра тяжелый день.
Я выключила свет. В темноте он отвернулся к стене. Я к нему. Положила руку ему на спину, чувствуя, как напряжены мышцы.
— Я тебя не отпущу, — сказала я уже в темноту. — Никогда. Ты мой. Даже если любишь другую.
И он промолчал. Потому что сказать ему нечего. Правда на моей стороне. Правда сильного.
Ночью я не спала. Смотрела, как он спит. Беззащитный, красивый, чужой в своей голове, но мой — в реальности. Я знала, что завтра он снова проснется с мыслью о ней. А я снова проснусь с мыслью о том, как не пустить его к ней.
Я победила. И буду побеждать всегда.