Нина поднялась на четвёртый этаж, в руке ещё тёплый конверт с распечатанными билетами, и у двери — две знакомые клетчатые сумки, пакет с маминой зелёной коробкой от таблеток и сверху пластиковый контейнер с тапочками, в которых мать шаркала по больничному коридору. Сумки стояли так, будто уже прописались. В подъезде пахло побелкой и чьей-то жареной картошкой. Дверь была прикрыта не до щелчка, и оттуда, из прихожей, доносился голос брата — Виктор говорил громко, по-хозяйски, так говорят, когда уже всё за всех решили и теперь просто сообщают.
— Да что ты, Серёж, ну какая разница, — долетело с кухни. — Нина всё равно в отпуске. Двенадцать дней дома. Значит, мать пока у вас поживёт.
Нина постояла с билетами. Глянула на сумки — на одной молния рваная, на другой верёвочка вместо ручки, — на тапочки, на коробку с лекарствами. «Конкор», «Лориста», жёлтая пачка с чем-то от желудка. И вдруг сообразила, что отпуск у неё, выходит, уже начался. Только не завтра и не у озера.
Она вставила ключ, толкнула дверь пошире. Виктор стоял на её кухне в своей синей рубашке, в его руке была Нинина чашка с васильками. Серёжа сидел у стола, опустив плечи, и кивал.
— О, явилась, — сказал Виктор. — Мы тут с Серёжей как раз обсуждаем.
— Что обсуждаете.
Она не спросила, она сказала. Без вопроса.
— Да мать. Её завтра выписывают. Лене некуда, у неё внук, смены, ну ты знаешь. У меня дача, объект, рабочие каждый день. А у тебя отпуск. Двенадцать дней. Ну логично же.
Он говорил не зло. У Вити вообще редко было злое лицо. Просто лицо человека, у которого всё уже сложилось.
— Я в отпуск еду, Витя.
— Куда ты едешь.
— На озеро. Мы с Серёжей ещё в марте бронировали.
— Так это ж не Турция, — Виктор коротко, по-доброму хохотнул. — Там переоформить — пять минут дел. Правда, Серёж?
Серёжа поднял глаза, посмотрел на неё как-то вбок, виновато, и тут же отвёл.
— Ну… мы посмотрим, Нин. Мы подумаем.
Нина поставила конверт с билетами на тумбочку, положила сверху ключи и прошла на кухню мимо брата. Близко прошла. Он чуть посторонился.
— Сумки в коридоре чьи.
— Мамины, я с утра занёс. Чего им у меня в багажнике болтаться.
— Ты их занёс до того, как со мной поговорил.
— Нина, ну не цепляйся к словам. С Серёжей я поговорил.
— Серёжа мне отпуск не покупал, — сказала Нина. — Мы вдвоём покупали.
Виктор поставил чашку, вытер ладонь о штанину.
— Ты чего завелась? Я тебя не на Кавказ отправляю. Мать свою, родную, на двенадцать дней. С твоей кухни до аптеки две остановки.
— А ты где будешь.
— А я на объекте. У меня сдача. Я ж говорил.
— Ты всегда на объекте, Витя.
Он посмотрел на неё внимательно, как будто впервые услышал, что она вообще разговаривает.
— Ну знаешь. Я думал, мы нормально. По-семейному.
— По-семейному — это когда спрашивают.
Виктор пожал плечами, глянул на часы, сказал, что ему надо бежать, что мать привезут к десяти, что он там договорился с Валей-соседкой из маминого подъезда, что она поможет собрать вещи, и что Лена вечером наберёт, уточнит по лекарствам. И ушёл. Серёжа закрыл за ним дверь тихо, почти как будто что-то разбил.
Нина стояла посреди кухни и смотрела в коридор, на сумки. Они были выцветшие, с той самой порванной молнией, с верёвочкой. Эти сумки она знала лет пятнадцать. С ними мать ездила в санаторий, с ними приезжала к Нине, когда у Нины был аппендицит, с ними же — когда умер отец. Сумки всегда появлялись у двери чуть раньше самой матери.
— Нин, — сказал Серёжа сзади, осторожно. — Ну не кипятись. Несколько дней потерпим, а там разберёмся.
Она медленно повернулась.
— Сколько это — несколько.
— Ну… пока её не подлатают. Неделя. Может, чуть больше.
— У нас поездка на двенадцать дней, Серёж. Неделя — это «чуть больше половины».
— Так мы и не обязаны все двенадцать. Можем на пять уехать. На четыре.
— На четыре, — повторила Нина. — За тридцать три тысячи.
Серёжа отвёл глаза.
— Нина, ну это же мать.
— Я её не бросаю. Я и не говорила — бросаю. Я говорю — меня не спросили.
Он промолчал. Он всегда так делал, когда не знал, что сказать: молчал и отходил в комнату. И она уже наперёд знала, как это будет: он сядет перед телевизором, пощёлкает каналы, к ужину тема как будто сама рассосётся, а утром мать будет в прихожей, и она, Нина, будет греметь чайником и разбирать те самые сумки.
Она вышла на балкон. На верёвке сушилось полотенце в синюю полоску — то самое, которое она специально купила в поездку. Оно ещё пахло её порошком. Нина постояла, посмотрела на балконы напротив, где кто-то уже вывесил надувной круг с утёнком, — и поняла коротко, без красоты: если сейчас промолчать, через двенадцать дней у неё не будет ни отпуска, ни денег за бронь, ни ощущения, что её в этой семье вообще считают за человека со своим расписанием.
Она вернулась на кухню, достала из ящика синюю школьную тетрадь, в которой записывала счётчики, и открыла на чистой странице.
Вечером позвонила Лена. Голос у неё был такой, будто она бежала и одновременно что-то жевала.
— Нин, ты в курсе уже? Мне Витя сказал, ты не очень рада.
— Я не очень рада, Лен.
— Ну ты пойми, у меня Мишка на продлёнке, смены скачут, я вся на нервах. А у тебя же отпуск. Ну когда ещё тебе с ней побыть, если не сейчас. Потом зима, дожди, ей вообще не выбраться.
— Лен.
— Что.
— Я не против побыть с мамой. Я против того, что меня никто не спросил.
— Ну так я вот спрашиваю. Нин, ну пожалуйста.
— Ты не спрашиваешь. Ты по факту уговариваешь.
В трубке стало тихо. Потом Лена сказала, уже другим голосом:
— Ну бронь же можно как-нибудь потом переоформить. Домик этот твой никуда не денется.
— Половину мы уже внесли. Невозвратно.
— Сколько там, тысяч пятнадцать?
— Шестнадцать с половиной. Плюс билеты на автобус, плюс такси от станции. Мы уже считали.
— Ну это же не катастрофа, Нин. Это же семья.
Нина посмотрела на тетрадь перед собой. На чистой странице сверху стояло одно слово: «отпуск». И под ним жирная черта.
— Лена. Я завтра утром встречу маму. Это я сделаю. Но про двенадцать дней давайте поговорим все вместе. С Витей. С тобой. С Серёжей.
— Ой, Нин, ну зачем эти собрания, ты прям как на работе.
— Я как на работе. У меня на работе так и решают: кто, что, когда и за сколько.
— Ну хорошо. Ну давай.
Она положила трубку. Серёжа стоял в дверях кухни, слушал. Не садился — стоял, как будто у него тоже был вариант уйти.
— Серёж, — сказала Нина, не поднимая глаз. — Я не собираюсь из мамы делать чемодан. И орать ни с кем не собираюсь. Но я не буду сидеть двенадцать дней одна с её таблетками, пока Витя строит баню, а Лена возит внука в бассейн.
— Я и не прошу, — тихо сказал Серёжа.
— Ты попросил. Ты сказал — потерпим.
Он сел напротив, положил руки на стол.
— Я не подумал. Я правда не подумал, Нин. Услышал его — ну, Витю — и мне показалось, что проще согласиться. Ты ж знаешь, я эти разговоры не люблю.
— Знаю.
— Что будем делать.
— Считать, — сказала она. — Будем считать.
Утром привезли мать. Привёз Виктор, опаздывал, в машине у него гудели какие-то мужики, на заднем сиденье — рулоны линолеума. Мать выбралась сама, медленно, придерживаясь за дверцу. Серая кофта, волосы наспех убраны, лицо после больницы чуть отёчное, но глаза живые, чуть виноватые. Нина обняла её и почувствовала, какая мать стала лёгкая, будто кости высохли.
— Ниночка, — сказала мать тихо. — Ты прости. Я ведь говорила Вите — давайте я у себя, с Валей как-нибудь. А он: у Нины отпуск, у Нины удобно.
— Мам.
— Я ведь не хотела тебе отпуск ломать.
— Мам, подожди. Зайди, сядь. Чайник уже.
Мать пошла в прихожую маленькими шагами, в тех самых тапочках. И Нина вдруг поймала себя: она злится не на мать. Совсем не на мать. Мать была как один из её пассажиров — её посадили в автобус, сказали «поедешь туда», и она поехала, потому что так сказали старшие.
Виктор не зашёл. Постоял в дверях, сказал, что вечером наберёт, что у него мужики, что линолеум привезли не того тона. Нина смотрела на него: даже на пять минут не задержаться, даже чаю не выпить, даже не проверить, как устроили. И не потому что злой. Для него это уже чужая территория. Его уже не касается.
— Витя, — сказала она, когда он взялся за ручку. — Мы вечером созваниваемся. Все. Ты, Лена, я, Серёжа. В восемь.
— Нин, я на объекте до девяти.
— Значит, в девять.
— Да о чём говорить-то.
— О маме. И об отпуске.
Он посмотрел на неё дольше обычного, и что-то в нём дёрнулось. Не виноватость, нет. Скорее удивление. Он не привык, что Нина сама назначает время.
— Ладно. Позвоню.
Днём Нина устроила мать в маленькой комнате, где раньше жил сын, пока не переехал в Екатеринбург. Постелила свежее, разложила её вещи по знакомым местам: тапочки у кровати, халат на стуле, стакан воды на тумбочке, таблетки в той самой зелёной коробке с делениями по дням. Мать прилегла, задремала. В квартире стало тихо, только холодильник гудел да во дворе кричал чужой ребёнок.
Нина села на кухне и открыла тетрадь.
Она писала не «бухгалтерию», как ей потом скажет Лена. Она писала список. У себя в диспетчерской она так же писала: кого на какой маршрут, у кого переработка, у кого больничный, кто кому должен смену. Здесь — то же самое, только про мать. Утром давление, таблетки, завтрак. Днём прогулка, обед, отдых. Вечером ужин, таблетки, звонок врачу если что. Отдельно: продукты на неделю, подгузники на всякий случай, дневная помощница, если мать надо оставить одну.
Потом стала считать деньги. Не всё подряд, а то, что реально висело.
Бронь у озера — шестнадцать с половиной, невозвратно. Билеты на автобус туда-обратно — четыре двести. Такси от станции до домика, одна сторона — восемьсот. Продукты, которые они с Серёжей собирались брать на месте, — ну пусть пять тысяч, пусть семь. Она писала столбиком, аккуратно, потому что иначе начинала злиться, а когда она злилась, она делала глупости.
Потом — другой столбик.
Помощница на день, с девяти до шести, по знакомству у соседки — полторы тысячи в день. Такси матери к врачу — где-то пятьсот в одну сторону. Аптека — по чекам. Продукты матери, диетические, — отдельно от их с Серёжей.
И внизу ещё один столбец.
Витя. Лена. Она. Серёжа.
Она поделила суммы на троих — она, брат, сестра — и посмотрела на цифры. Долго смотрела. Потом закрыла тетрадь и пошла чистить картошку.
В половине шестого открылась дверь — пришёл Серёжа, с пакетом из «Магнита». Поставил пакет, снял обувь, зашёл на кухню, посмотрел на тетрадь, потоптался, не сразу сел, потом всё-таки сел.
— Это что.
— Это правда, Серёж.
Он читал долго, шевелил губами. У него так бывало с квитанциями: цифры не любил, но уж если брался — вчитывался.
— И ты это им хочешь показать.
— Да.
— Они обидятся.
— А я не обижусь, когда у нас шестнадцать с половиной просто в воздух?
Он промолчал. Потом сказал:
— Нин, а давай я с тобой. При разговоре. Чтобы ты не одна.
Она подняла на него глаза. Он смотрел чуть в сторону, как провинившийся мальчик, — но это был первый за весь день его нормальный взгляд.
— Давай, Серёж.
В девять созвонились. Видеосвязь Виктор не любил, поэтому собрались в семейном чате, на громкой. Нина сидела за кухонным столом, перед ней тетрадь. Серёжа рядом, на табуретке. Мать уже легла, из её комнаты шёл ровный свет ночника.
— Ну, — сказал Виктор. — Собрание.
— Собрание, — сказала Нина ровно. — Я сейчас кое-что прочитаю. Не перебивайте, пожалуйста. Потом скажете.
— Нин, ты только без театра, — вставила Лена. — Мы все уставшие.
— Я и не собираюсь.
Она прочитала. По строчкам. Бронь. Билеты. Такси. Продукты. Потом помощница, аптека, такси матери. Потом — разделение на троих. Говорила не громко и не учительски. Говорила так, как в диспетчерской объясняет новому водителю, почему ему сегодня не дадут вторую смену: по пунктам, без нажима, но и без возможности возразить «ну я думал по-другому».
Когда она закончила, в трубке стало тихо. Только у Виктора на фоне что-то пилили.
— Нин, — сказал он наконец. — Ты чего, счёт мне выставляешь?
— Нет. Я показываю, сколько стоит то, что вы решили за меня.
— Мы не решали.
— Витя. Сумки стояли у двери до того, как я приехала.
Он помолчал. Потом сказал осторожно:
— Ну ладно. И что ты хочешь.
— Я хочу, чтобы мы поделили. Помощницу на те дни, которые я и Серёжа уезжаем. Я уезжаю не на двенадцать, а на семь. Пять дней я с мамой здесь, сама, без помощницы. Семь — мама либо у тебя, либо у Лены, либо здесь, но с оплаченной помощницей, и платите вы двое поровну. Плюс моя бронь — шестнадцать с половиной. Половину я там ещё вытяну, три ночи мне уже подвинули. Вторая половина — восемь с чем-то — делим на троих.
— Почему на троих.
— Потому что мама общая.
Лена охнула в трубку.
— Нин, ну ты даёшь. Ты нам счёт за мать выставляешь.
— Я выставляю счёт за мой отпуск, Лена. За маму у меня счёта нет. С мамой я посижу бесплатно. Пять дней из двенадцати. Я вам их отдаю.
— А если мы не согласимся, — сказал Виктор.
— Не согласитесь — езжайте к маме домой сами. По очереди. У неё там своя кровать, своя кухня, своя Валя-соседка. Я список оставлю. Телефоны врачей. Аптека. Кто какие таблетки утром и вечером.
— Нина, — сказал Виктор тише. — Ты раньше так не говорила.
— Раньше я по-другому считала, Витя.
Они молчали минуты две. У Лены где-то закапризничал Мишка, она отошла, потом вернулась. Серёжа под столом положил свою руку на её. Просто положил, не сжимал. Нина не ожидала, что у неё от этого навернутся слёзы, но навернулись, и она быстро моргнула, потому что плакать сейчас было никак нельзя.
— Ну хорошо, — сказал Виктор. — Скинь мне этот твой расчёт. В семейный чат.
— Я скину Серёже. Серёжа скинет, куда надо.
— Почему не ты.
— Потому что я сегодня от вашего чата устала.
Виктор сухо попрощался и отключился. Лена осталась.
— Нин, — сказала она. — Ты на меня очень злишься?
— Я на тебя не злюсь, Лен. Я просто перестаю.
— Что перестаёшь.
— Быть запасным вариантом.
Лена вздохнула. В трубке было слышно, как она ходит по кухне, как открывает холодильник.
— Я тебе завтра за бронь свою долю переведу. И за помощницу за три дня. Ты мне список пришли, ладно? Сколько именно.
— Пришлю.
— И… Нин.
— Что.
— Ты правда на семь дней уедешь? Серьёзно?
— Серьёзно. С домиком уже созвонилась, заезд подвинули на три дня. Деньги за три ночи вернули. Остальное как есть.
Лена ничего не ответила. Тихо попрощалась.
Через два дня приехал Виктор. Без звонка, просто позвонил в домофон. Нина впустила. Он зашёл в прихожую, в этой же синей рубашке, в пыли от штукатурки, и сунул ей конверт.
— Тут моя доля. За бронь и за помощницу на семь дней. Посчитал по твоим цифрам.
— Спасибо, Витя.
— И это, — он потоптался. — В субботу заберу мать на дачу. На два дня. Там Валя приедет, я договорился. Так что на субботу-воскресенье никого не нанимай.
Нина посмотрела на него. Он не извинялся. Он не говорил «я был не прав». Он вообще избегал её глаз. Но стоял в её прихожей и делал то, что два дня назад было для него немыслимо.
— Хорошо, Витя.
— Мать у себя?
— У себя.
Он прошёл к матери, посидел минут двадцать. Нина слышала, как он говорит с ней громко, как с глуховатой, — хотя мать слышала нормально. Потом вышел, сказал «ну я погнал», и зачем-то, уже у двери, потрогал сумки в коридоре, которые Нина давно разобрала. И ушёл.
Накануне отъезда Нина собирала дорожную сумку. Серёжа принёс с балкона то самое полотенце в синюю полоску, положил сверху. В маленькой комнате мать сидела на кровати, перед ней на тумбочке стакан с яблочным компотом, телевизор без звука, просто смотрела, как двигаются люди.
— Нин, — позвала она. — Иди-ка.
Нина присела на край кровати. Мать взяла её руку в свои сухие тёплые ладони.
— Ты прости меня. Я ведь даже не спросила тебя сразу. Привыкла, что ты всё.
— Мам.
— Ты езжай. У меня тут Валя, у меня Витя на выходные, у меня Лена в четверг. Я не пропаду. В больнице не пропала и тут не пропаду.
— Знаю, мам.
— И это. — Мать помолчала. — Привези мне оттуда камешек какой-нибудь. С озера. Я в шкатулку положу.
— Привезу.
Нина посидела ещё немного, поправила подушку, выключила верхний свет, оставила ночник. Вернулась на кухню, закончила сумку. Сверху положила распечатку из банка — переводы от Виктора и от Лены, обведённые ручкой. Не чтоб любоваться на цифры. А потому что в первый раз за много лет это были не её деньги, уходящие куда-то в общее, а их деньги, пришедшие к ней.
Она застегнула молнию. Пощёлкала в телефоне, зашла в семейный чат: три непрочитанных — от Лены, от Виктора и от какой-то двоюродной тётки, которая всегда писала позже всех. Открывать не стала. Нажала «отключить уведомления». Телефон коротко звякнул и замолчал.
За окном уже смеркалось, в доме напротив зажигались окна, одно за другим, обычные летние, с занавесками, с пузатыми абажурами, с чьим-то чайником на подоконнике. Серёжа стоял у двери в прихожей со своей, меньшей сумкой. Автобус у них был утренний, в шесть сорок.
— Пошли спать, Нин.
— Сейчас.
Она ещё раз посмотрела на дорожную сумку у порога, на ровный свет ночника из маминой комнаты, на полотенце в синюю полоску, торчащее из-под молнии. Провела по сумке ладонью сверху вниз — проверить, что она здесь, что она её, что она никуда не делась. Выключила на кухне свет и пошла ложиться.