До харчевни я решил идти часам так к девяти утра. До той самой харчевни, что обосновалась у нас в переулке — прямо за окнами бюро. Утро было холодным, слякотным и весьма изнуряющим. К апрельскому холоду я не привык, и приходилось ёжиться уже с порога. Податься мне было некуда. Дела не трезвонили в колокол, а дома было прибрано и чисто: половики разложены, столы начищены, стулья — каждый на своём месте. А горелку и газовый обогреватель я не включаю. Весной и летом они вроде как не нужны, хотя летняя ночь иной раз настаивает и на том, что ей несвойственно: просит немного тепла… Но это дело поправимое, житейское.
Однако, окинув взглядом комнатушку, я всё же направился в харчевню. К вечеру похолодало. Солнце светило, но как-то нехотя, тускло. Ветер дул сперва тихо, потом злее и отрывистей, будто прочищал горло. Я шёл быстро, свернул на улицу Комилёва и тут попал в шторм. Ветер налетел неожиданно, он выдувал из меня утреннюю дремоту. Я еле держался на ногах и, казалось, вот-вот взметнусь ввысь, сквозь облака прорвусь к небесному светилу. А там и до харчевни долечу. Но буря стихла, исчезла вместе с пылью, и лишь вдали умеренно свистел её могучий стан, кружась в эфире. Теперь я мог идти. Отпустив отбойник, что спас меня от бури, я медленно побрёл в свою забегаловку. На часах показалось девять, а вот недавно было шесть. И моё чувство времени утратило сноровку, видимо, его ветер сдул… Я сбросил пыль с часов и постучал по циферблату.
«Сломались, — подумал я, горестно вздыхая. — А вот в харчевне сегодня суп с бараниной. Меня там знают, сбросят пару грошей. И вино недорогое, акция! И сервелат, тунец... Объедение! Настропалил себя так, что в желудке давит. Пора признать, что ем я мало».
Харчевня работала круглосуточно, придорожные кофейни славятся безвременьем. Ещё в юные лета свои я гнал по мостовой, с большим грузом за спиной. Уходил на годы в дальние рейсы на своём старом, но ещё живом самосвале. Этот автопром меня никогда не подводил, скрипел, но обгонял и фуры. В один из дней мне посчастливилось притормозить у перекрёстка, где только что построили придорожную кофейню, ту самую, что и сейчас работает. И вот прошли десятки лет, она и теперь стоит. Но только её слегка подсократили: раньше имела вес и внушительные габариты, а владелец мог бы стать брокером, имея перспективы. Но жизнь весьма непредсказуема, она сошьёт одно, другое — на покрой распустит. Ему не повезло, он бросил дело. Низринул в пучину грёз, как говорится.
Харчевней управляют местные дельцы и чужие обыватели. И горестно осознавать, что ты идёшь туда с надеждой вернуть былое, зная наперёд, что ничего не выйдет. Но повара отменные, там до сих пор готовят славно.
Я спустился ниже, к железнодорожной станции. Любил ходить там вечерами среди ласкающих полутонов семафора. Время позволяло насытиться и насидеться. Переступив проложенные трубы, я зашагал уверенно и быстро. Мне страшно было медлить: здесь каждую ночь стонали рельсы, ходили целые составы, дрожала земля под тяжестью колёс, и, словно отчуждённый, ты озираешься по сторонам, чтоб не попасть под поезд. На полпути к заветной цели, там, где рельсы уходили в тупик, я услышал под вагонами лай и визг. Скулящий визг скользил по стали и отдавался в тишине. Я насторожился и обернулся в сторону вагона. Тоскливый лай всё приближался, в ушах горела чья-то боль. Я посмотрел налево: тишина. Взглянул направо: там чернел пустой тоннель. И, кажется, оттуда исходил протяжный лай. Я собрал все силы в кулак и пошагал.
Тьма обнажила бездну, и я проник в тоннель. У вагона спала собака. Белая, в чёрных пятнах, собака. Я смог её разглядеть благодаря тому, что прожектор маленького семафора мерцал белым лучом, освещая собаку и превращая в призрачное существо, охраняющее покой тоннеля. Мне так казалось… Я приблизился к ней, она оскалилась. Я отстранился, посмотрел на зубы. Они были настолько белые и чистые, что мне стало не по себе. Глаза её, слегка открытые, робко смотрели на меня. Она боялась не меньше, чем я. Ран на теле не обнаружил, побоев нет. Отсутствует ошейник, засаленная шерсть еле вздымалась от ветра. Душа моя встревожилась. При тщательном осмотре я обнаружил на задних лапах скрестившуюся аномалию. Она родилась хромой? Или во время стычки повредила лапы? А может, от тяжёлой, суровой жизни?
«Ты та, о ком я думаю? — мелькнула мысль в голове. — Ты хаски? Породистая белая овчарка — волчья помесь?»
В детстве мне подарил отец похожую овчарку, с родимыми пятнами. Только мальчика. Он был игрив, сообразителен и умён. Настоящая волчья порода. Мой дед был ярым охотником, водился с волками в лесу, как с овчаркой в загоне. Исключение имел: на бурых не распускался. Дед невзлюбил моего питомца и гнал собаку прочь со двора. Я успокаивал его, как мог, пока не получил свою награду в виде твёрдого обрубка.
— Ух, порода! — сурово выражался он, когда я бегал во дворе с собакой, таская её на руках.
«Сибирский волк» прожил у меня довольно долго и покинул дом перед концом. Как оказалось, он почуял смерть и тайком ушёл в лес. Там и умер, не издав ни звука…
Эта порода, что лежала у вагона, напомнила моего дорогого хаски, которого я не уберёг в детстве. Я попытался ей помочь, но она оскалилась и зарычала. Почему-то сейчас мне казалось, что это мальчик... Я отступил и попытался снова. Но пёс рычал и не давался. Пришлось покинуть тоннель, оставив его одного. Недовольный, хмурый и усталый, я вышел в свет прожекторов.
— Для них ты такой же местный обыватель, как и я. Лежи теперь и помирай, — сказал я прямо, входя в харчевню.
Собака сидела всё там же, под старым составом, уткнувшись носом в землю, и что-то рыла. Ржавый отблеск янтаря, что поглощал железные стены тоннеля, прятал утренний рассвет от посторонних глаз. Единственная хозяйка тоннеля, собака, чувствовала себя в застенках как у себя дома. Её не пугал устрашающий вид железнодорожной станции, ей здесь комфортно, хорошо. А мне вот было страшно. Я постоял немного у семафора и ринулся прочь, променяв железные пути на городские. До берлоги моей оставалось не меньше получаса. Путь удлинился, и мне стало тревожно на душе, тревога накатила так внезапно, что стал я озираться. Может, кто идёт за мной?.. Но никого вокруг не было. Чудеса: нет причин, а ощущение есть. Я прибавил шагу. Пройдя автобусную остановку и заходя в проулок, я ощутил чужое присутствие… Рядом со мной шагал тот пёс, он выбрался из тоннеля и необъяснимо очутился рядом. Учуял за версту! Я не на шутку испугался.
— Уйди, проклятый, забудь дорогу… Ты явно голоден, сейчас набросишься и покромсаешь. Избави Бог, отвадь меня от этого. Иди, иди… — взмолился я, не понимая, что сам и подзадоривал пса на развлечения. Почему-то мне по-прежнему казалось, что это кобель. Хаски повеселел, замотал головой и запрыгал, как щенок. Озорничая и хватая за подол моего плаща, он силой останавливал меня, усердно требуя внимания. Иногда из-под замёрзших, заледенелых глаз его проступала искра живой, дышащей влаги. Она омывала его ровную белую морду, и на миг показалось, что передо мной предстал мой старый пёс, которого я в детстве так любил и которого не стало спустя двадцать лет.
«И снова он», — зардело в мыслях, и я поколебался на пути.
Солнце вспыхнуло за горизонтом, обогрело лучами и скрылось за облаками. Всё вокруг вмиг переменилось.
— Неужели это ты? Мой хаски... — вырвалось у меня, и я заплакал. Утирая слёзы, шёл вперёд, не оглядываясь по сторонам. Я хотел скорее добраться домой.
...Пёс косо глядел всю дорогу, словно чем-то пресыщаясь, наполняя день чистой энергией, которая нас сплотила и обогрела.
— Питаешься энергией, мой друг? — не без укора спросил я. — Или ты жрать выпрашиваешь, ведя себя странно... У меня ничего нет, чего ты хочешь?.. Молчишь!.. Я сам, как видишь, не прочь заглотнуть баранину. Да пуст карман… Ну что уставился? Развеселился-то, засеменил! Иди вперёд или назад, откуда вышел. Шу, шу, давай, под вагон! Ну, вали, вали отсюда!
Но сколько бы я его ни гнал, он всё становился уверенней, приподнимая морду. Лаял радостно и восторженно. Смелость его заставила взволноваться моё сердце. И я затрепетал.
— И шо, и шо мы хотим, ну? — как-то нежно произнёс я это «ну» и опомнился. Что я делаю, он кто мне вообще? Бродячий пёс, степная дворняга, чужак? А может, вовсе потерялся и ищут беглеца. Небось, сидел да охранял составы, а тут сбежал да объявился у других. Нехорошо так поступать, дворняга! Иди к хозяину и больше не сбегай.
Но хаски запрыгнул на меня и стал водить холодной мордой по моему лицу. А потом и вовсе облизал мне нос. Спустив его с себя, я направился в дом. Но пёс вцепился в плащ и не отпускал. Едва не гневаясь, я отшвырнул его в сторону, а сам забежал в ворота. Открыл входную дверь, достал из морозилки кость и бросил напоследок. Пёс понюхал кость, подержал в зубах и отшвырнул в сторону с таким пренебрежением, что поразил меня до глубины души своим поступком.
— Ты что, с дуба рухнул, мясом тут швыряешься! Ишь какой вельможа, сам впроголодь живёшь: сколько ни пройду мимо вагончика, мёрзнешь сидишь, стонешь от холода, воешь от скуки и голода. А тут — на тебе. Тьфу! Ещё кочевряжится, кочевряжится. Посмотрите-ка на него! Жрать хотел бы — съел!
Больше я ничего не сказал, закрыл ставни и погрузился в дремоту. Но не спалось: меня душила мысль. Неотвязная мысль: что, если этот пёс и вовсе не терялся? Что, если он принадлежит мне и только мне?.. Я его взрастил, обучил и воспитал!
И пока я, мучимый этой мыслю, боролся с дремотой, пёс сидел у ворот моего дома и тихо скулил на уходящую весну. На листьях распускались почки, деревья зеленели в тишине. И в единый поток сливались животворящие ручьи. Всё становилось неспокойно, мглисто. Сучья трещали на ветру, и пёс насторожился. Он поднял уши и с отчаянным воем зарычал, пронзая густую пелену. Ночь подоспела быстро. Окутала туманом город, и небо стало тёмно-синим. Бледный лик луны спадал на черепицы старых зданий, возвращая первозданный вид. А пёс пробрался в сад, который я сам взрастил, и, притаившись в цветнике, дожидался рассвета.
К утру, когда туман рассеялся и показался город, пёс услышал стук колёс и, пробудившись, ринулся бежать по мостовой. Достигнув перевала, он бросился к железнодорожной станции, в тоннель, где жил все эти годы. Перескакивая рельсы, хаски то и дело озирался по сторонам, пугливо обнажая пасть. Он пробирался сквозь колючие преграды и застревал в железных прутьях ограждения, на ходу теряя клочья шерсти. Семафор перебирал цветами, предупреждая об опасности. Но хаски мчался так, что не заметил стук колёс. Огромный товарняк на полном ходу промчался мимо семафора, и хаски не успел его опередить. Состав отбросил пса с путей, и животное покатилось в ров. Окутанный смятением и страхом, он заскулил от боли и, тяжело дыша, пополз вдоль ямы. Тело его судорожно билось, лапы были перебиты. Окровавленный, он дошёл до стен тоннеля и рухнул замертво.
Никто из машинистов, соблюдая сроки, не решился останавливать товарный состав. И поезд мчался прочь, скрываясь в густом дыму.
Он пролежал там долго. Лишившись задних лап, собака неуклюже билась. До цели оставалось несколько шагов, но обессиленный и слабый хаски не смог преодолеть их. Он высунул язык, жадно хватая воздух, и вскоре перестал дышать...
…Мысли держали меня в обороте, знобило так, что и не помню, как тогда я смог осилить эту дрожь. Я ночь не спал, ходил разбитый, но мыслил здраво. Меня терзали сомнения.
Что, если пёс учуял что-то? Что, если он и вправду мой? Но у меня никогда не было желания завести другую собаку — зачем они мне? После гибели друга я наотрез отказался заводить собак. У отца была привычка: после смерти одной собачатины подыскивать на замену другую. Не мыслил он жизни без собак! Глупые привычки, навеянные свободомыслием и желанием доказать, что собака — друг человека.
Однако я не мог смириться с положением. Чего же я не знаю? Могу ли уверять себя, что должен непременно пойти туда, к железнодорожной станции, и обнаружить спящую собаку на том же месте, под вагоном. Мне нужно было потушить в себе пожар скулящей мысли и пойти туда. Срочно!..
Дойдя до тех вагонов, я увидел его. Он лежал на перепутье двух дорог, где расходились рельсы… У входа в тоннель. Недвижимый и отрешённый. По спине прошёлся холодок, и я почувствовал недоброе. Страх сковал меня.
«Случилась беда. Я этого не стану отрицать», — послышалось в моей голове.
Собрав волю в кулак, я подбежал к тоннелю и обнаружил окровавленное тело. Впав в отчаянье, осторожно приближался к собаке. Сердце моё сжалось от боли. Я упал на колени и прикоснулся к нему. Хаски был ещё жив, но еле дышал. Пульс слабо бился, а из пасти сочилась кровь. Я попытался поднять голубоглазую овчарку, но хаски рычал, стараясь освободиться. Он дёрнулся всем телом и жалобно заскулил. Высвободив из моих объятий лапы, он пополз к тоннелю.
— У тебя же перебиты лапы, кто тебя так? Что за изверг это сделал?
Внезапно налетела снежная буря и, немного покружив, запорошила землю. Вновь вернулась зима… Пальцы мои заледенели, я не мог шевелить ими. Лицо обветрилось, губы посинели. Взяв горсть талого снега, я растёр зудящие руки — стало легче. Хаски безоглядно полз к тоннелю, стараясь как можно быстрее доползти до вагончика. Но не дополз до входа, обессиленный, упал на снег и притих. Я снял с себя плащ и накрыл его. Сел рядом и прижал к себе, бережно держа за лапы. Он всё ещё хрипел.
— О хаски, хаски. Чьё ты творение? Кому ты послан? Неужели ты тот хаски, чьим именем гордился мой отец, рассказывая нам о тебе с уважением… — Я вытер слёзы, и прилив воспоминаний слегка смягчили боль. — Он был похож на тебя! Такой же рослый и красивый. Со странной привычкой оставлять куски мяса на изгрызенной кости. Но тот пёс умер уже много лет назад, а кто же ты? Пустой обман, навязанный судьбой? Видение? Мираж? О хаски, хаски. Прошу тебя, останься, побудь со мной ещё немного! Не уходи, не покидай меня, когда я здесь, с тобой, на перепутье двух дорог.
Я обнял пса и не отпускал так долго, что затуманились глаза, и я перестал видеть. На перепутье между жизнью и смертью мне открылось одно: хозяин у благородного пса не должен быть одним и тем же человеком, их должно быть много. Их должно быть бесконечно много. Теперь я это знаю. Теперь я знаю наверняка!
Он растворился в моих руках, как полуденное солнце в тиши. Как призрак, как видение, и я остался один на пустой станции, окружённый мраком. Я смутно понимал, где нахожусь. Была какая-то реальность, которую нельзя определить. Засыпая, не утолив свою печаль, я впал в отчаяние. Меня сковал ужас и холод. Я не знал, куда идти...
Но вдруг по рукам моим прошёлся чей-то мокрый нос. И я увидел хаски — живого, полного сил и радости. Я повеселел, схватил его в объятия, как мог, и целовал его мохнатую морду.
Всё расцвело и заблагоухало вокруг нас. Засверкали огоньки далёких мотыльков, блуждающих в открытом поле. И пробивались ручьи сквозь толщу снега. Снег таял на глазах, обнажая почву. Сквозь почву прорастала густая, продрогшая трава. Деревья покрывались листьями, небо светилось, а запах свежей росы наполнял благоуханием станцию и согревал теплом.
Затрепетало давно покинутое лето.
Редактор: Наталья Атряхайлова
Корректор: Ксения Шунькина
Все избранные рассказы в Могучем Русском Динозавре — обретай печатное издание на сайте Чтива.
