Работаю вахтой на севере уже пятнадцать лет. Два месяца там — месяц дома. Привык. Работа тяжёлая, но платят хорошо, а руками работать я с детства приучен. Мать у меня живёт в деревне под Тверью — Кузьминки называется. Деревня умирающая, осталось человек тридцать, в основном старики. Каждый раз приезжаю — кого-то уже нет.
В этот раз приехал в октябре, после двухмесячной вахты. Мать обрадовалась, захлопотала, стол накрыла. Сидим, разговариваем, а она и говорит:
— Серёж, а у нас тут новость. В Петровичев дом кто-то заселился.
Я аж поперхнулся. Петровичев дом — это соседняя изба, стоит через два участка. Петрович умер лет пять назад, дети его в город ещё раньше уехали, дом стоял заколоченный. Крыша прохудилась, забор завалился, участок бурьяном зарос. Кому он нужен-то?
— Какой-то молодой, — продолжает мать. — Городской. Один живёт. Вежливый такой, здоровается всегда. Я ему молока носила, когда переехал, так он конфет мне потом принёс, дорогих каких-то.
Интересно стало. После обеда вышел покурить на крыльцо — смотрю, из трубы Петровичева дома дымок идёт. Живой, значит, сосед. Дай, думаю, схожу познакомлюсь. Всё равно делать нечего, отдыхаю.
Первое знакомство
Подхожу к дому — а там движение. Забор новый ставят, вернее, один человек ставит. Парнишка молодой, худощавый, в очках. Возится с доской, пытается ровно прибить. Получается, честно говоря, не очень.
— Здорово, — говорю. — Помощь нужна?
Он обернулся, улыбнулся:
— О, здравствуйте! Вы Марии Степановны сын? Она про вас рассказывала. Меня Дима зовут.
— Сергей. Можно на ты, я не старый ещё.
Руку пожал — ладонь мягкая, непривычная. Сразу видно, что руками не работал никогда. Ну, думаю, понятно — городской. Наверное, дачу решил завести, модно сейчас.
— Давай помогу, — говорю. — А то ты так до зимы провозишься.
Взял у него молоток, показал, как доску выровнять, как гвоздь правильно забить. Он смотрит внимательно, запоминает. Не выпендривается, не говорит «я сам». Уже хорошо.
— Ты, — спрашиваю, — на лето приехал или как? Дачник?
— Нет, — отвечает. — Насовсем. Ну, в смысле, надолго. Жить буду.
Я даже молоток опустил.
— В смысле — жить? Здесь? Ты серьёзно?
— Абсолютно.
Вот тут я и призадумался. Парню лет двадцать пять — двадцать восемь на вид. Молодой, здоровый, образованный — по разговору слышно. И он приехал жить в умирающую деревню, где даже магазина нет? Добровольно?
— Слушай, — говорю, — это, конечно, не моё дело. Но ты чего сюда-то? У тебя там что, проблемы какие? Долги, может?
Он рассмеялся:
— Нет, никаких долгов. Наоборот, всё было хорошо. Слишком хорошо, наверное. Пойдём в дом, чаю налью — расскажу, если интересно.
«У меня была идеальная жизнь»
Зашли в дом. Внутри — ремонт. Не евроремонт, конечно, но видно, что человек старался. Стены побелены, полы покрашены, печка переложена. Мебель простая, но новая. На столе — ноутбук, какие-то провода.
Дима налил чаю, достал печенье. Сели.
— Мне двадцать восемь, — начал он. — Родился в Подмосковье, закончил хороший вуз, работал программистом в Москве. Последние три года — в крупной компании, зарплата сто восемьдесят тысяч. Своя квартира, ипотека почти выплачена. Девушка была, потом ушла, но это другая история. В общем, по всем меркам — успешный молодой человек.
Я слушал и не понимал. Сто восемьдесят тысяч — это же больше, чем я на вахте получаю. И это он называет «хорошо»? Да за такие деньги люди пашут как проклятые!
— И что пошло не так? — спрашиваю.
Он помолчал, отхлебнул чаю.
— Всё. Всё пошло не так. Я работал по двенадцать часов в день, иногда по четырнадцать. Выходные — через раз. Отпуск брал раз в год, и то не весь — «проект горит, надо закончить». Просыпался в шесть, возвращался в десять. Дома — поесть, помыться, упасть спать. И так каждый день, пять лет подряд.
— Ну, работа такая, — говорю. — Я тоже не в санатории. На севере знаешь как? Минус сорок, смена двенадцать часов, а то и больше. И ничего, терпим.
— Я понимаю, — кивнул он. — Но разница в том, что вы работаете руками. Устали — тело болит, но голова отдыхает. А я сижу за компьютером. Тело не устаёт, а голова — каждый день. И ты не можешь просто выключиться. Ложишься спать — а в голове код крутится, задачи, дедлайны. Просыпаешься ночью — и первая мысль не «где я», а «что я не доделал».
Я задумался. Действительно, после смены я устаю как собака, но засыпаю через минуту. А мозги… мозги отдыхают, это правда. Работа у меня простая — делай что сказали, не думай лишнего.
«Депрессия — это не выдумка»
— В какой-то момент, — продолжал Дима, — я понял, что не чувствую ничего. Вообще ничего. Ни радости, ни грусти. Как робот. Встал, поехал на работу, отсидел, вернулся, лёг. Механически. Друзей растерял — не до них было. С девушкой расстались — не было сил на отношения. Хобби забросил — какое хобби, когда приходишь домой и хочется только лечь.
Я хотел сказать: «Ну, бывает, все устают». Но промолчал. Слушал.
— Потом начались панические атаки. Едешь в метро — и вдруг накрывает. Сердце колотится, руки трясутся, кажется, что умираешь. Первый раз — вызвал скорую, думал инфаркт. Врачи посмотрели, сказали: «Здоров, это нервное». Прописали таблетки.
— И что, помогли?
— На время. Пока пьёшь — вроде нормально. Перестал — всё вернулось. Потому что причина никуда не делась. Причина — в образе жизни. Но я этого тогда не понимал. Думал: надо потерпеть, доработать до отпуска, отдохнуть — и всё наладится.
Я смотрел на него и думал: вот вроде взрослый мужик, двадцать восемь лет, а рассказывает как школьник какой-то. Панические атаки, таблетки, депрессия. Мы в его возрасте уже семьи кормили, детей растили, пахали от рассвета до заката — и ничего, никаких депрессий. Откуда это вообще взялось в молодом поколении?
Но вслух не сказал. Интересно было дослушать.
«Мы — больное поколение»
— Знаешь, — сказал Дима, — я потом много читал на эту тему. Думал, я один такой сломанный. А оказалось — нас таких миллионы.
— В смысле?
— По статистике, молодые люди сейчас страдают депрессией в два-три раза чаще, чем поколение наших родителей. В два-три раза! Есть исследование — молодые работники жалуются на депрессию на двести двадцать четыре процента чаще, чем коллеги старше пятидесяти.
Я присвистнул. Двести двадцать четыре процента — это как?
— Больше чем в три раза, — пояснил он. — Почти половина молодых людей — подвержены риску психических расстройств. Половина! А семьдесят процентов регулярно сообщают о выгорании. Это не выдумки — это официальная статистика.
— И чего это вы такие нежные? — не выдержал я. — Работы, что ли, боитесь?
Он не обиделся. Даже улыбнулся.
— Вот и я так думал. Пока сам не попал. А потом начал разбираться. Понимаешь, дело не в том, что мы слабее. Дело в том, что мир изменился.
— И как же он изменился?
— Информационная перегрузка. Твоё поколение работало руками. Устал — отдохнул — восстановился. А мы работаем головой. И голова не отключается никогда. В телефоне — рабочие чаты, уведомления, письма. Ночью, в выходные, в отпуске. Ты постоянно на связи, постоянно в стрессе, постоянно должен быть доступен. И это изматывает похуже физической работы.
Я задумался. Действительно, у меня телефон — позвонить да СМС написать. А у него там, наверное, вся жизнь. И работа тоже. Никуда не денешься.
«Я понял, что так больше нельзя»
— В общем, — продолжил Дима, — в какой-то момент я понял: либо я что-то меняю, либо меня вынесут из офиса на носилках. Пошёл к начальству, попросил перевести на удалёнку или сократить часы. Отказали. Сказали: «Ты нам нужен в офисе, ты ценный сотрудник». Ценный, блин. Настолько ценный, что можно выжимать досуха.
— И ты уволился?
— Уволился. Написал заявление, отработал две недели, собрал вещи и ушёл. HR-директор смотрела на меня как на сумасшедшего. Спрашивала: «Ты понимаешь, от чего отказываешься?» Я понимал. Именно поэтому и отказывался.
— И куда? Сразу сюда?
— Не сразу. Сначала думал просто отдохнуть, потом найти работу поспокойнее. Но пока отдыхал — начал смотреть, как люди живут по-другому. Есть такое движение — дауншифтинг называется. Когда человек сознательно отказывается от карьеры и больших денег ради спокойной жизни.
— Дауншифтинг? Первый раз слышу.
— С английского — «переключение на пониженную передачу». Как в машине. Ты сбрасываешь скорость, перестаёшь гнаться за успехом, начинаешь жить медленнее. И оказывается, что так — лучше.
Я покачал головой. Звучало как блажь. У меня вот нет возможности «сбросить скорость» — мне семью кормить надо. Но этот-то один, без детей, без обязательств. Может себе позволить, наверное.
«Дом обошёлся в триста тысяч»
— А дом-то как нашёл? — спрашиваю. — Почему именно сюда?
— На Авито искал. Хотел что-то недорогое, в радиусе трёхсот километров от Москвы, чтобы при необходимости доехать. Смотрел разные варианты. Этот понравился — и дом крепкий, и участок большой, и цена нормальная.
— Сколько отдал, если не секрет?
— Триста тысяч.
Триста тысяч. За дом с участком. Я за эти деньги машину подержанную не куплю, а тут — целый дом. Да, понятно, что не в Москве, что глушь, что удобства на улице. Но всё-таки.
— А наследники Петровича как? Не против были?
— Они рады были избавиться. Живут в Питере, сюда не ездят, дом им не нужен. А налоги платить надо, следить за участком надо. Для них это обуза была. Так что продали с радостью, ещё и спасибо сказали.
Я вспомнил, сколько таких домов стоит по деревням заброшенных. Сотни, тысячи. Старики умирают, дети не приезжают, дома гниют. А тут — молодой парень из Москвы купил, отремонтировал, живёт. Странно это всё, непривычно.
«А деньги-то откуда?»
— И на что живёшь? — спрашиваю. — Накопления проедаешь?
— Нет, работаю. Удалённо. Фриланс — беру проекты, когда хочу и сколько хочу. Раньше работал по шестьдесят часов в неделю, сейчас — пятнадцать-двадцать. Зарабатываю в пять раз меньше, но и трачу в десять раз меньше.
— Как это — в десять раз меньше?
— Считай сам. В Москве у меня уходило тысяч сто пятьдесят в месяц. Ипотека — сорок, коммуналка — десять, еда и доставка — тридцать, транспорт — пятнадцать, одежда, развлечения — остальное. А здесь? Электричество — две тысячи. Дрова на зиму — тридцать тысяч, но это на весь сезон. Еда — частично своя, частично покупаю в райцентре, тысяч восемь в месяц. Интернет спутниковый — шесть тысяч, без него никак. В сумме — двадцать-двадцать пять тысяч. Всё.
Я быстро прикинул в уме. Двадцать пять тысяч в месяц — это меньше, чем я трачу на одну дорогу до вахты и обратно. А он на эти деньги живёт. Причём живёт, судя по всему, неплохо — не голодает, крышу над головой имеет, даже ремонт сделал.
— А зимой не холодно? — спрашиваю. — Печка-то старая.
— Переложил. Мастера нанимал из райцентра, двадцать тысяч взял. Теперь греет нормально. Первую зиму пережил — справился. Тяжело было, не спорю. Но справился.
«А скучно не бывает?»
— Слушай, — говорю, — а делать-то тут чего? Телевизора, я смотрю, нет. Интернет — для работы. Людей — трое калек. Не сходишь с ума от скуки?
Дима рассмеялся.
— Знаешь, я думал, что буду скучать. А оказалось — наоборот. Времени стало много, а скуки — нет. Читаю книги, которые годами собирались. Учусь новому — вот плотничать начал, видел. Огород завёл, в этом году первый урожай собрал. Гуляю по лесу, грибы собираю. И главное — думаю. Просто сижу и думаю. В Москве на это времени не было вообще.
— Думаешь? О чём?
— Обо всём. О жизни, о себе, о том, чего хочу на самом деле. Раньше некогда было задуматься — бежишь, бежишь, бежишь. А зачем бежишь, куда бежишь — непонятно. Тут остановился, огляделся — и понял, что половину той беготни можно было вообще не делать.
Я слушал и ловил себя на мысли, что начинаю его понимать. Сам-то я когда в последний раз просто сидел и думал? Не помню. На вахте — работа. Дома — дела, семья, заботы. Телевизор вечером, и спать. А чтобы вот так, без суеты, посмотреть на небо и подумать о жизни — это когда было?
«Я впервые за пять лет нормально сплю»
— А здоровье как? — спрашиваю. — Говорил, проблемы были.
— В том-то и дело. Я приехал сюда — и через три месяца перестал пить таблетки. Сам. Панические атаки — ни одной за год. Давление нормализовалось. Сплю по восемь часов — и просыпаюсь отдохнувшим, а не разбитым. Похудел на десять килограмм, хотя специально не худел — просто двигаюсь больше и ем нормальную еду вместо фастфуда.
— Серьёзно?
— Абсолютно. Врач, когда я уезжал, говорил: «Ещё пять лет в таком режиме — и инфаркт не за горами». А теперь я здоровее, чем был в двадцать. И это без всяких врачей, без санаториев, без таблеток. Просто — живу нормально.
Вот тут я задумался по-настоящему. Выходит, парень не просто от работы сбежал — он себя спас. В буквальном смысле. И то, что я считал слабостью — эти все депрессии и выгорания — это не блажь, а реальная проблема. От которой люди реально болеют и реально умирают.
Может, и правда, мир изменился? Может, то, что раньше работало — «терпи, пока молодой» — сейчас уже не работает?
«Соседи не понимают»
— А местные как к тебе относятся? — спрашиваю. — Не косятся?
— Сначала косились. Думали, наверное, что алкоголик или бандит какой, раз молодой и в деревню приехал. Потом привыкли. Баба Маша — ну, твоя мать — молоко носит, пироги иногда. Дед Василий из крайнего дома помог дрова наколоть, когда я первый раз корячился. Нормальные люди, добрые.
— А не спрашивают, чего ты тут?
— Спрашивают. Объясняю — не очень понимают. Для них работа в городе, большие деньги — это мечта. Их дети и внуки уехали туда, чтобы «жить по-человечески». А тут я — в обратную сторону. Странный, конечно.
— А ты не жалеешь?
Он помолчал. Посмотрел в окно — там темнело уже, осенний вечер.
— Иногда бывает. Когда дождь неделю льёт и из дома не выйти. Когда интернет отключается и работать не могу. Когда понимаю, что поговорить особо не с кем — ты вот первый за месяц, с кем нормально по душам поговорил. Бывает тоскливо.
— И что тогда?
— Тогда вспоминаю, как было раньше. Панические атаки в метро. Ночи без сна. Таблетки горстями. Человейники. И понимаю — нет, не жалею. Лучше одиночество здесь, чем то, что было там.
Мои мысли по дороге домой
Попрощались мы уже затемно. Дима проводил до калитки, пожал руку:
— Заходи, если что. Рад буду.
Шёл к матери и думал. Странный парень. Непривычный. Не от мира сего, как раньше говорили.
Но знаете что? Я его понял. Не сразу, не полностью, но понял.
Мы, старшее поколение, привыкли думать, что молодые — слабаки. Что у них всё есть, а они ноют. Что в наше время было тяжелее, а мы справлялись. И это правда — было тяжелее. Физически тяжелее.
Но мир изменился. Сейчас молодым тяжело по-другому. Они работают не руками, а головой. И голова не отдыхает никогда — телефон, интернет, уведомления, чаты. И всегда можно навесить еще больше задач. Молодые всегда на связи, всегда под давлением, всегда должны быть «успешными». И это давление ломает их изнутри.
По итогу — депрессий больше, чем у нас. Половина молодых — с психическими проблемами. Это не выдумки, это цифры, статистика. И может, вместо того чтобы называть их слабаками, стоит задуматься — а почему так?
Этот Дима — он не сбежал от работы. Он сбежал от системы, которая его убивала. И нашёл свой путь. Непривычный, странный, но свой. И сейчас он здоровее и счастливее, чем был. Разве это плохо?
Пришёл домой, мать ужин разогрела. Сели, едим. Она спрашивает:
— Ну что, познакомился с соседом?
— Познакомился.
— И как он тебе?
Я подумал.
— Нормальный мужик. Хороший. Пусть живёт.
Мать улыбнулась:
— Вот и я так думаю. Пусть живёт. Может, и деревня наша немного оживёт.
Может, и оживёт. Кто знает.
* * *
А вы как думаете — слабое молодое поколение или просто мир изменился? Пишите в комментариях, интересно послушать разные мнения.
