Про нашу Зою Павловну эта история. Тихая была старушка, вся высушенная годами да работой в колхозе. Жила одна в домике у самой речки. И было у нее одно сокровище - палисадник. А в том палисаднике - пионы. Да не простые, а густые, чернильные, цвета спелой вишни, что на закате почти черными казались. Говорила, нездешние они, привозные. Еще ее мать их сажала, выменяла у кого то корешок за три десятка яиц и кринку сметаны. Эти пионы были ее гордостью, ее детьми, ее памятью.
Дочь у нее, Анна, жила в соседней Сосновке, верстах в трех отсюда. Баба-то она хорошая, работящая, да только жизнь ее заездила, как старую клячу. Мужик ее, Николай, по заработкам мотался, копейку в дом тащил. А на Анне - двое лбов-подростков, хозяйство полное: коза Марта, куры, да огород в сорок соток.
С утра до ночи как белка в колесе, а ведь еще и в Заречье к матери смотаться надо. А это не просто через улицу перебежать. Любила она мать, конечно, где-то там, в самой глубине души. Только любовь эта, знаете ли, под толстым слоем усталости лежала, как клад на дне колодца.
Осень в тот год пришла ранняя, злая. Не золотая, ласковая, а сразу с холодными дождями да заморозками по ночам. Листья с берез не слетели, а будто разом почернели и съежились. И Зоя Павловна тоже как-то сразу сдала. Придет ко мне в медпункт за таблетками от давления, сядет на кушетку, а сама прозрачная вся, как осенний воздух. Смотрит в окошко и вздыхает.
- Чувствую, Семеновна, не перезимую я, - скажет тихо-тихо. - Силы-то все вышли.
- Что вы, Зоя Павловна, - отвечаю, а у самой сердце щемит. - Мы с вами еще на майские праздники чай с вареньем пить будем.
А она только головой качает и улыбается грустно.
И вот как-то звонит она Анне своей на сотовый. У самой-то кнопочный, старенький, но связь держал. Анна как раз козу доила, вся в мыле, злая.
- Мам, привет, чего стряслось? - кричит в трубку, перекрывая блеяние Марты.
- Анюта, доченька, - голос у Павловны слабый, как шелест сухой листвы. - Ты бы приехала, а? Надо пионы мои выкопать, самые лучшие корешки. К себе бы в Сосновку пересадила. Чует мое сердце, замерзнут они зимой, а после меня и вовсе пропадут. Пока земля не схватилась, дочка, надо успеть…
- Мам, ну какие пионы?! - взорвалась Аня. - У меня Марта опять хворает, Семену в школу на собрание идти, крыша в сарае течет! Мне жить когда, не то что с цветочками твоими возиться!
Павловна помолчала, а потом тихо так:
- Они ведь память, Анюта…
- Ой, мам, давай на выходных! Приду я, приду! - и трубку бросила.
А выходные эти все никак не наступали. То одно, то другое. Анька крутилась, забыв про тот разговор. А через пару дней опять звонок.
- Дочка... - голос матери был уже еле слышен, с хрипотцой. - По телевизору передали, ночью заморозок сильный будет. До минус пяти. Погибнут мои цветочки... Померзнут корешки-то…
И тут Аньку прорвало. Вся усталость, все раздражение, что копились в ней месяцами, выплеснулись на мать.
- Да что ты прицепилась с этими цветами! Будто нет других забот! Идти в такую даль из-за клумбы! Пропади они пропадом! Не до них мне сейчас, слышишь?! НЕ ДО НИХ!
В трубке повисла такая тишина, что, казалось, слышно, как мороз по проводам ползет. А потом короткие гудки. Аня села на табуретку и заплакала от злости на себя, на жизнь свою дурную, на мать с ее несвоевременными цветами. Но перезванивать не стала. Гордость, или усталость, или еще что - кто ж теперь разберет.
А через два дня, под вечер, снова звонок с незнакомого номера.
- Аня? - голос в трубке был старушечий, шамкающий. - Это Шура, соседка матери твоей из Заречья... Ты бы приехала, дочка... Павловна-то твоя... Утром я к ней зашла, а она... лежит в кровати. Холодная уже. Тихо ушла, во сне...
Анна слушала, а слова будто мимо ушей летели. Ни слезинки, ни крика. Внутри все оцепенело, замерзло, как та земля, по которой ночью ударил первый настоящий мороз.
Похороны, поминки - все прошло как в тумане. Люди подходили, что-то говорили, обнимали. А она стояла, как каменная, и только кивала. Чувство вины где-то глубоко шевелилось, как змея под камнем, но она боялась даже посмотреть в ту сторону. Боялась, что если даст волю чувствам, то просто рассыплется на куски.
Прошла неделя. Николай с вахты приехал, дети притихли. Надо было идти в материнский дом, разбирать вещи. Анна оттягивала, как могла. Ноги не шли. А потом собралась с духом, накинула старую фуфайку и пошла.
Дом в Заречье встретил ее холодом и тишиной. Ключ в замке повернулся со скрипом. В сенях пахло мамой - сушеными яблоками, чабрецом и чем-то еще, родным, неуловимым. Анна прошла в комнату. Все прибрано, на стуле аккуратно сложен ее любимый ситцевый халат. На столе - вышитая скатерть.
Она постояла, не зная, что делать, а потом вышла во двор. И застыла.
Палисадник почернел от мороза. Замерзшие стебли пионов торчали из земли, как обугленные палки. Но возле самого большого, самого старого куста земля была вскопана. Неглубоко, будто кто-то скреб ее. Рядом, в мерзлой глыбе земли, торчала старенькая, маленькая лопатка, которую мать уже и поднять-то толком не могла. Видно было, что она пыталась. Пыталась сама выкопать эти корни, но сил не хватило.
А рядом с лопаткой, воткнутая в землю, стояла маленькая дощечка от ящика. И на ней дрожащим старческим почерком написано только одно слово: «АНЮТЕ».
И тут до нее дошло. Не умом, а всем нутром дошло, будто ошпарили. Она упала на колени, на эту каменную, промерзшую землю и завыла. Она обнимала эту холодную землю, царапала ее ногтями, пытаясь согреть, и сквозь рыдания шептала одно слово: «Мама... мамочка... прости...».
Потому что это были не просто цветы. Это было последнее «люблю». Это было последнее «прости, что беспокою». Это было последнее, что мать хотела отдать ей - частичку своей души, своей красоты, своей памяти, которая бы расцветала для нее каждую весну. Это было ее молчаливое завещание, которое Анна, в своей суете и злости, растоптала.
...Весной, когда земля оттаяла и задышала, они со Николаем и детьми перенесли эти пионы к Анне в Сосновку. Осторожно, с каждым корешком как с младенцем. Анька ухаживала за ними, как за самым большим сокровищем. Поливала, рыхлила землю, разговаривала с ними.
И в июне, когда все село утопало в цветах, распустился первый бутон. Огромный, тугой, цвета густой темной вишни, с бархатными лепестками, на которых дрожали капельки росы, похожие на слезы.
Анна подошла к нему рано утром, коснулась лепестка и тихо-тихо, чтобы никто не услышал, прошептала:
- Я тоже тебя люблю, мама. Прости меня.
И впервые за долгие месяцы на душе у нее стало светло. Не весело, нет. А именно светло. Как бывает после долгого-долгого дождя, когда выглянет солнце.
Вот и думай потом, милые мои, что важнее - протекшая крыша или слово ласковое, вовремя сказанное? Мы ведь все бежим куда-то, торопимся, злимся по пустякам. А жизнь-то, она тикает. И самые главные слова надо говорить сегодня. Потому что завтра... завтра можно и не успеть.
Если по душе пришлась история - обязательно подписывайтесь. Будем вместе вспоминать, плакать и от души радоваться простым вещам.
Огромное вам человеческое спасибо за каждый лайк, за комментарий, за то, что остаётесь со мной. Отдельный, низкий поклон моим дорогим помощникам за ваши донаты - это большая поддержка ❤️
Ваша Валентина Семёновна.