Анна Соболева провела ладонью по корешку книги, прежде чем поставить её на полку. Потрёпанный томик «Убить пересмешника» занял своё место среди собрания классики, а она на мгновение задержала на нём взгляд. Двадцать лет в библиотеке города Вязьмы приучили её руки двигаться самим, пока мысли блуждали далеко. Сегодня они упрямо возвращались к одному и тому же дню, который случился восемнадцать лет назад.
За окном читального зала медленно кружились первые осенние листья, цепляясь за пыльное стекло. Анна поправила выбившуюся из пучка серебристую прядь и направилась к столу администратора. В зале было тихо, только пожилой мужчина в углу перелистывал подшивку газет да где-то в детском отделе слышался приглушённый смех.
Она села на скрипучий стул и машинально проверила телефон. Пропущенных вызовов не было. Как и всегда. После того страшного дня восемнадцать лет назад она так и не смогла избавиться от привычки постоянно смотреть на экран, словно ожидая, что однажды там появится тот самый звонок.
Входная дверь приоткрылась, впуская поток прохладного воздуха и молодую женщину с маленькой девочкой. Женщина, на вид лет двадцати пяти, с трудом удерживала тяжёлую сумку с продуктами и одновременно тянула за руку малышку. Девочке было не больше двух лет, её светлые хвостики подпрыгивали при каждом шаге, а глаза жадно разглядывали всё вокруг.
– Извините, – обратилась женщина к Анне, подходя к стойке. – Не подскажете, где у вас детский отдел?
Анна улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла искренней, а не вымученной.
– Конечно. Пройдите через ту арку и сразу налево. Там как раз новые книжки с картинками разложили, ваша дочка оценит.
– Спасибо большое.
Женщина потянула девочку за руку, но та внезапно вырвалась и, заворожённая яркой витриной с закладками, потянулась к ним крошечными пальчиками. Несколько закладок с шорохом упали на пол.
– Полина! Нельзя трогать! – Мать присела, торопливо собирая рассыпавшиеся бумажки.
– Ничего страшного, – поспешила успокоить её Анна. – Они для того и лежат, чтобы дети обращали внимание.
Малышка подняла на Анну огромные серые глаза и вдруг улыбнулась ей. Улыбка была открытая, совершенно доверчивая и какая-то не по-детски мудрая. У Анны на мгновение перехватило дыхание. Точно так же улыбалась Катя. Той самой улыбкой, от которой у матери каждый раз теплело в груди.
Женщина с дочкой скрылись за аркой, а Анна осталась стоять, вцепившись побелевшими пальцами в край стойки. Восемнадцать лет прошло, а такие моменты всё ещё били наотмашь, выбивая воздух из лёгких.
Перед глазами, словно кадры старой кинохроники, замелькали воспоминания. Тот день в детском саду «Родничок». Телефон, оставленный в сумке в подвале библиотеки, пока она расставляла новые поступления. Три пропущенных звонка и голосовое сообщение, которое она прослушала только через час. Срывающийся голос заведующей: «Анна Сергеевна, приезжайте немедленно. Катя… она пропала».
Она помнила, как бежала к машине, как дрожали руки, пока она вставляла ключ в зажигание. Помнила красно-синие всполохи мигалок на детской площадке, полицейских, которые отводили глаза, и воспитательницу младшей группы, рыдающую на скамейке.
А потом были записи с камер. Наталья Котова, помощница воспитателя, та самая тихая женщина с мягким голосом, выводит Катю за калитку. Оглядывается по сторонам. Быстро усаживает девочку в припаркованную у ворот серую машину. И уезжает.
Через две недели тело Натальи нашли в лесу под Смоленском. Следователи сказали – суицид. Чувство вины. Но Катю так и не нашли. Дело постепенно затихло, покрываясь архивной пылью.
Муж Анны, Игорь, не выдержал. Через год после исчезновения дочери он собрал вещи и уехал в другой город. Сказал, что не может больше находиться в доме, где каждая вещь напоминает о Кате. Анна его не винила. Она и сама порой задыхалась от этих напоминаний. Но уехать не могла. Вдруг Катя вернётся? Вдруг кто-то что-то вспомнит? Вдруг следователь Геннадий Иванович, который вёл дело все эти годы, однажды позвонит и скажет, что нашёл её?
– Аня!
Голос Ирины, коллеги из абонементного отдела, вырвал её из оцепенения.
– Ты в порядке? Стоишь уже минут пять, смотришь в одну точку.
Анна моргнула и перевела взгляд на Ирину. Та смотрела с тревогой и пониманием. За пятнадцать лет совместной работы она научилась распознавать эти моменты, когда прошлое накрывало Анну с головой.
– Да, всё нормально. Просто задумалась.
Ирина не стала расспрашивать, только мягко сказала:
– В подсобке новые журналы привезли, нужно разобрать и внести в каталог. Давай я закончу с выдачей, а ты пока займись поставкой. Заодно отвлечёшься.
Анна благодарно кивнула и направилась в подсобное помещение.
В небольшой комнате без окон пахло картоном и типографской краской. У стены высились аккуратные штабеля коробок. Анна достала канцелярский нож, надрезала скотч на верхней и откинула створки.
Внутри лежали свежие номера журналов. «Вокруг света», «Наука и жизнь», несколько выпусков модных изданий. Она брала их по одному, сверяла с накладной и складывала в стопку для дальнейшей обработки.
Рука замерла над последним журналом в коробке. Глянцевая обложка с надписью «Vogue» и фотографией молодой женщины. Анна поднесла журнал ближе к свету лампы, и сердце вдруг пропустило удар, а потом забилось где-то в горле.
С обложки на неё смотрела девушка лет двадцати с небольшим. Светлые волосы собраны под косынку, на плечах простая красная блузка, на заднем плане залитая солнцем ферма. Но не это заставило Анну вцепиться в журнал так, что побелели костяшки пальцев.
Вокруг левого глаза девушки расплывалось родимое пятно. Фиолетовое, с чёткими очертаниями, по форме напоминающее цветок лотоса. Точно такое же, как у Кати. То самое пятно, которое она сотни раз целовала, укладывая дочку спать. То самое, которое описывала полицейским и художникам. То самое, которое было на каждой листовке, расклеенной ею по всему городу восемнадцать лет назад.
Ноги подкосились. Анна оперлась свободной рукой о край стола, боясь упасть. В висках застучало, перед глазами поплыли тёмные круги. Она смотрела на фотографию и не могла отвести взгляд. Лицо повзрослело, детская припухлость щёк ушла, сменившись чёткими скулами и сильной линией подбородка. Но родимое пятно не могло быть совпадением.
Дрожащими пальцами она раскрыла журнал. Пролистала несколько страниц с рекламой духов и часов, пока не нашла ту самую фотосессию. Заголовок гласил: «Визуальная ода рукам и сердцам, которые кормят Россию». Серия фотографий с сельскими пейзажами, фермерами, полями.
На странице тридцать два она снова увидела её. Девушка стояла, обернувшись через плечо, и смотрела прямо в камеру. Солнечный свет путался в её волосах, высвечивая золотистые пряди. В профиль родимое пятно было видно ещё отчётливее.
Под фотографией мелким шрифтом шла подпись: «Эвелина Афанасьева, 20 лет, ферма Кузнецовых, Центральная Россия».
Эвелина Афанасьева. Не Катя Соболева.
Двадцать лет. Кате сейчас было бы двадцать. Почти два года ей исполнилось, когда она пропала.
Анна вчиталась в короткое интервью рядом с фотографией.
«Как вас зовут?»
«Эвелина Афанасьева, мадам».
«Красивое имя».
«Спасибо. Мама говорит, что я родилась с землёй в венах».
«Почему вы не пользуетесь косметикой, как другие девушки?»
«Времени не было. С утра везла сено, прежде чем вы приехали».
«У вас очень необычные глаза».
Всё. Больше ничего личного. Дальше шёл текст о проблемах сельского хозяйства, экологических инициативах и возрождении традиционного земледелия. Анна пробежала его глазами, не вникая в смысл. Вся она была там, на фотографии.
Нужно было действовать. Она не могла просто сидеть и ждать. Восемнадцать лет она ждала. Хватит.
Анна вышла из подсобки быстрым шагом, даже не закрыв коробку. В руке она сжимала журнал.
– Ира, мне нужно уйти. Срочно.
Ирина подняла голову от формуляров, увидела лицо Анны и сразу всё поняла. Так бледна она не была даже в самые тяжёлые дни.
– Что случилось?
Анна молча протянула ей журнал, открытый на странице с фотографией Эвелины Афанасьевой. Ирина перевела взгляд на снимок, и её глаза расширились.
– Господи… Это же…
– Я нашла её, Ира. Мне кажется, я нашла Катю.
Вокруг стали собираться другие сотрудники. Андрей из справочного отдела, Светлана с абонемента, практикантка Леночка. Все они знали историю Анны. Многие помогали расклеивать листовки в те первые отчаянные месяцы.
– Езжай немедленно, – твёрдо сказала Ирина. – Мы прикроем. Что нужно сделать?
– В полицию. К Геннадию Ивановичу. Он ведёт дело.
– Так езжай! Чего ты ждёшь?
Анна кивнула, схватила сумку и почти бегом направилась к выходу. На стоянке она села в свой старенький Hyundai, положила журнал на пассажирское сиденье и на мгновение зажмурилась, пытаясь унять бешено колотящееся сердце. Потом завела двигатель и выехала на дорогу.
Отдел полиции находился в пятнадцати минутах езды от библиотеки. Анна знала этот маршрут наизусть – за первые годы после исчезновения дочери она проезжала его сотни раз.
Она припарковалась у серого здания, поднялась на крыльцо и вошла внутрь. В вестибюле пахло хлоркой и дешёвым кофе. За стеклом дежурной части сидел молодой лейтенант.
– Мне нужен следователь Смирнов. Геннадий Иванович. Это срочно.
Лейтенант поднял на неё глаза, оценил бледное лицо и дрожащие руки, сжимающие журнал, и не стал задавать лишних вопросов.
– Подождите, я доложу.
Он снял трубку внутреннего телефона, что-то сказал и через минуту кивнул Анне.
– Пройдите в двести пятый кабинет. Вас ждут.
Геннадий Иванович Смирнов сильно сдал за последние годы. Волосы его стали совсем седыми, лицо покрылось глубокими морщинами, а плечи словно придавила невидимая тяжесть. Но глаза остались прежними – внимательными и добрыми. Когда Анна вошла в кабинет, он поднялся из-за стола и шагнул ей навстречу.
– Анечка. Сколько лет. Что стряслось?
Она молча положила перед ним журнал, открытый на нужной странице. Геннадий Иванович надел очки, вгляделся в фотографию, потом перевёл взгляд на Анну.
– Это…
– Это она. Я уверена. Родимое пятно. Возраст. Всё сходится.
Следователь достал из ящика стола старое дело. Потрёпанную папку с надписью «Соболева Екатерина Игоревна, 2010 год». Раскрыл, нашёл детскую фотографию Кати и положил рядом с журналом.
Сравнивал он недолго. Родимое пятно было идентичным.
– Вы понимаете, что это может быть просто совпадением? – спросил он, хотя по голосу было слышно, что сам в это не верит.
– Геннадий Иванович, вы же сами видите. Таких пятен не бывает двух одинаковых. Я знаю каждый его изгиб. Я сотни раз его рисовала для ориентировок. Это Катя.
Смирнов снял очки, потёр переносицу и вздохнул.
– Хорошо. Я открою дело заново. Сейчас свяжусь с редакцией журнала, узнаю, где проходила эта съёмка. Подождите пока в коридоре.
Анна вышла и села на жёсткую скамейку в коридоре. Мимо проходили полицейские, кто-то нёс папки, кто-то разговаривал по телефону. Она не замечала никого. Все мысли были там, на ферме Кузнецовых, с девушкой по имени Эвелина.
Через полчаса дверь кабинета открылась, и Геннадий Иванович жестом позвал её внутрь.
– Я поговорил с редакцией. Фотосессия проходила три недели назад на ферме Кузнецовых. Это в трёх часах езды отсюда, под Смоленском. Владельцы – Пётр Иванович и Ольга Сергеевна Кузнецовы. Девушка, которая попала на обложку, действительно местная жительница, помогает им по хозяйству. Постоянно ли она там живёт, в редакции не знают.
– Я еду туда, – сказала Анна.
Геннадий Иванович покачал головой.
– Аня, я не могу сейчас поехать с вами. У меня сегодня судебное заседание, которое нельзя пропустить. Но я отправлю с вами двух оперативников. Они установят личность девушки и при необходимости доставят её для проведения ДНК-экспертизы. А завтра я присоединюсь.
– Когда мы выезжаем?
– Через полчаса. Офицеры Белов и Мартынов. Я их уже проинструктировал.
Он сделал паузу и посмотрел на Анну с сочувствием.
– Только приготовьтесь, Анечка. Даже если это действительно ваша дочь, она прожила другую жизнь восемнадцать лет. Она может вас не помнить. Может не захотеть ничего менять.
Анна сглотнула ком в горле.
– Я понимаю. Но она моя дочь. Это главное.
Через полчаса к зданию отдела подъехал полицейский Ford. Из него вышли двое мужчин в штатском. Один – коренастый, с усталым лицом и внимательными глазами, представился капитаном Беловым. Второй – повыше, помоложе, с короткой стрижкой и собранным выражением лица – лейтенант Мартынов.
– Вы Анна Сергеевна? – спросил Белов. – Поедете с нами или на своей машине?
– На своей. У меня в багажнике вещи дочери. На всякий случай.
Офицеры переглянулись, но спорить не стали.
– Держитесь за нами. Дорога неблизкая, три часа. Если захотите остановиться, мигните фарами.
Они сели в машины и выехали со стоянки. Анна следовала за полицейским Ford, вцепившись в руль и не отрывая взгляда от дороги. Городские улицы сменились пригородами, потом потянулись поля, перелески, редкие деревни. Осеннее солнце висело низко, окрашивая всё вокруг в мягкие золотистые тона.
Мысли крутились в голове бесконечным хороводом. Что она скажет, когда увидит её? Как отреагирует девушка? Узнает ли она свою настоящую мать? И главное – как она оказалась на этой ферме и кто такие эти Кузнецовы?
Спустя почти три часа GPS-навигатор объявил о приближении к цели. Полицейская машина сбавила скорость и свернула на гравийную дорогу. У обочины стояла выцветшая деревянная вывеска: «Ферма Кузнецовых. Основана в 1953 году».
Усадьба оказалась большой и ухоженной. Добротный деревянный дом с широкой верандой, несколько хозяйственных построек, аккуратные амбары. За домом виднелись поля с какими-то посадками и небольшой фруктовый сад. Всё говорило о том, что люди здесь живут крепкие и работящие.
Анна припарковалась за полицейской машиной и вышла наружу. Воздух здесь был совсем другой – чистый, с запахом прелой листвы и влажной земли. Где-то вдалеке лаяла собака.
На крыльцо дома вышли мужчина и женщина. Мужчина – высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и натруженными руками, которые он вытирал о край рабочей рубахи. Женщина – пониже, с седыми волосами, собранными в тугой пучок, и настороженным, почти враждебным взглядом.
Офицеры Белов и Мартынов подошли к ним первыми, показали удостоверения.
– Добрый день. Вы Пётр Иванович и Ольга Сергеевна Кузнецовы?
– Да, это мы, – ответил мужчина. – Что-то случилось?
– Мы разыскиваем девушку по имени Эвелина Афанасьева. По нашим данным, она может находиться у вас.
Пётр и Ольга переглянулись. Этот быстрый взгляд не ускользнул от Анны. В нём читалась не просто тревога, а самый настоящий страх.
– Эвелина? – переспросила Ольга. – А зачем она вам?
– Это связано со старым уголовным делом о похищении ребёнка, – пояснил Белов. – У нас есть основания полагать, что Эвелина Афанасьева может быть Екатериной Соболевой, пропавшей восемнадцать лет назад.
Кузнецова побледнела. Её муж, напротив, напрягся, словно приготовился к драке.
– Чушь какая-то, – отрезал он. – Эвелина – наша дочь. Приёмная, но дочь. Мы её воспитывали с двух лет. Документы все в порядке.
– Мы не оспариваем ваше право на воспитание, – вмешался Мартынов. – Но нам необходимо установить личность девушки. Где она сейчас?
Пётр замялся, бросил ещё один взгляд на жену.
– Она уехала по делам в город. Вернётся не скоро.
Анна почувствовала, как внутри всё сжимается. Она шагнула вперёд и впервые подала голос.
– Когда она вернётся?
Кузнецов перевёл на неё тяжёлый взгляд.
– А вы кто такая?
– Я Анна Соболева. Мать Кати. Той самой девочки, которую похитили из детского сада восемнадцать лет назад.
Повисла тяжёлая пауза. Ольга прижала руку к груди, Пётр сжал челюсти так, что заходили желваки.
– Вы ошибаетесь, – тихо сказала Ольга. – Эвелина не ваша дочь. У нас есть документы об удочерении. Мы её с младенчества растим.
– Я не ошибаюсь, – голос Анны дрожал, но звучал твёрдо. – У моей дочери было родимое пятно вокруг левого глаза. В форме цветка лотоса. Такое же, как у вашей Эвелины. Я видела фотографию в журнале. Я узнала её.
Кузнецовы снова переглянулись. На этот раз в их взглядах читалась паника.
В этот момент за спиной Анны скрипнула калитка. Все обернулись. По дорожке к дому шла молодая женщина. Та самая. С обложки журнала. Светлые волосы распущены, на плечах та же красная блузка, что и на фотографии, только теперь она была испачкана землёй. В руках она несла корзину с яблоками.
Анна замерла. Сердце остановилось, а потом понеслось вскачь. Вот она. Живая. Настоящая. Её дочь.
Эвелина подошла ближе и остановилась, переводя взгляд с полицейских на незнакомую женщину, которая смотрела на неё так, словно увидела привидение.
– Мам, пап, что здесь происходит? – спросила она, обращаясь к Кузнецовым.
Ольга дёрнулась было к ней, но Пётр остановил её жестом.
– Ничего, дочка. Люди ошиблись адресом. Иди в дом.
Но Эвелина не двинулась с места. Она смотрела на Анну, и в её глазах мелькнуло что-то странное. Словно она пыталась что-то вспомнить.
Анна сделала шаг вперёд. Губы дрожали, по щекам уже текли слёзы.
– Катя, – прошептала она. – Катенька. Это я. Твоя мама.
Эвелина вздрогнула, словно от удара. Корзина с яблоками выскользнула из её рук и с глухим стуком упала на землю. Краснобокие плоды рассыпались по траве.
Она медленно перевела взгляд на Кузнецовых.
– Что она говорит? – голос Эвелины стал холодным и чужим.
– Не слушай её! – выкрикнула Ольга. – Она сумасшедшая! Мы твои родители!
– Эвелина, – капитан Белов шагнул вперёд, протягивая удостоверение. – Мы из полиции. Есть серьёзные основания полагать, что вы можете быть похищенным в детстве ребёнком. Нам нужно провести ДНК-экспертизу.
Эвелина переводила взгляд с одного лица на другое. Её дыхание стало частым и поверхностным. На мгновение Анне показалось, что она сейчас бросится к ней.
Но вместо этого девушка резко выпрямилась. Лицо её окаменело, а глаза стали ледяными.
– Я вас не знаю, – сказала она, глядя прямо на Анну. – Убирайтесь с нашей земли.
Потом повернулась к Кузнецовым.
– Пойдёмте в дом.
Она поднялась на крыльцо, взяла Ольгу под руку и, не оглядываясь, скрылась за дверью. Пётр бросил на Анну торжествующий взгляд и захлопнул дверь перед самым её носом.
Анна осталась стоять посреди двора, окружённая рассыпанными яблоками и рушащимся миром. Офицеры переглянулись. Белов вздохнул и покачал головой.
– Поехали, Анна Сергеевна. Сегодня мы больше ничего не добьёмся. Завтра приедет следователь Смирнов, будем решать вопрос официально.
Но Анна не слышала его. Она смотрела на закрытую дверь и чувствовала, как внутри что-то рвётся. Восемнадцать лет ожидания. Восемнадцать лет надежды. И теперь её дочь, её родная дочь, захлопнула перед ней дверь.
Она медленно наклонилась, подняла одно яблоко и сжала его в ладони. Холодное. Твёрдое. Как сердце её потерянной девочки.
Анна вытерла слёзы и пошла к машине. Она не уедет. Она останется здесь, в машине, на этой просёлочной дороге. Будет ждать столько, сколько потребуется. Потому что она мать. И она больше никогда не оставит свою дочь.
Анна не уехала. Она сидела в своём стареньком Hyundai на обочине гравийной дороги и смотрела на тёмные окна фермерского дома. Солнце уже село за горизонт, окрасив небо в густой лиловый цвет, и в сгущающихся сумерках усадьба Кузнецовых казалась вырезанной из чёрного картона декорацией. Только в одном окне на втором этаже горел тусклый жёлтый свет.
Полицейские уехали час назад. Капитан Белов долго уговаривал её вернуться в Вязьму, обещал, что завтра они вернутся вместе со следователем Смирновым и всё решат официально. Анна молча кивала, но когда Ford скрылся за поворотом, она просто заглушила двигатель и осталась сидеть.
Ночной холод пробирался в салон сквозь щели в резиновых уплотнителях. Анна накинула на плечи старую вязаную кофту, которую всегда возила с собой, и поджала ноги. Спать не хотелось. Да и как можно спать, когда твоя дочь, твоя потерянная восемнадцать лет назад девочка, находится в двухстах метрах от тебя и даже не подозревает, кто ты на самом деле.
Она закрыла глаза и снова увидела этот взгляд. Ледяной, отстранённый, совершенно чужой. «Я вас не знаю. Убирайтесь с нашей земли». Слова звенели в ушах, причиняя почти физическую боль. Но за этим льдом Анна заметила нечто другое. Мгновенное замешательство, мелькнувшее в глазах Эвелины, когда она впервые увидела её. Дрогнувшие ресницы. Побелевшие пальцы, сжимавшие ручку корзины. Эта девочка что-то почувствовала. Анна была в этом уверена.
Она достала из бардачка потрёпанную фотографию. Катя в два года, в ситцевом платьице в горошек, сидит на скамейке в парке и смеётся, глядя куда-то в сторону. Родимое пятно вокруг левого глаза – словно нежный лепесток лотоса, упавший на детскую щёку. Анна провела пальцем по глянцевой поверхности снимка и прижала его к губам.
– Я здесь, Катенька, – прошептала она в темноту салона. – Мама здесь. Я больше никуда не уйду.
Ночь тянулась бесконечно. Анна то проваливалась в чуткую дремоту, то просыпалась от каждого шороха. Где-то вдалеке ухала сова, ветер шумел в кронах старых яблонь. Один раз ей показалось, что в окне на втором этаже мелькнула тень – кто-то стоял и смотрел на дорогу. Но когда она вгляделась пристальнее, там уже никого не было.
Рассвет пришёл медленно, окрашивая небо в нежные оттенки розового и персикового. С первыми лучами солнца ферма ожила. Запели петухи, где-то заскрипела дверь сарая, послышались приглушённые голоса. Анна выпрямилась на сиденье, разминая затёкшую шею, и посмотрела в зеркало заднего вида. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, но взгляд оставался решительным.
Она вышла из машины, размяла ноги и направилась к дому. Утренний воздух был прохладным и влажным, пахло мокрой травой и дымом из печной трубы. Под ногами хрустел гравий. Анна подошла к калитке и остановилась в нерешительности. Что она скажет? Как заставит их выслушать?
Пока она стояла, раздумывая, входная дверь приоткрылась, и на крыльцо вышла Эвелина. На ней была тёплая вязаная кофта и резиновые сапоги, в руках она несла пустое ведро. Девушка направилась к колодцу, но заметила Анну и замерла.
Несколько секунд они смотрели друг на друга молча. Утренний свет падал на лицо Эвелины, и Анна снова поразилась тому, как сильно она похожа на Игоря. Та же линия подбородка, тот же разрез глаз. И родимое пятно, переливающееся в лучах восходящего солнца.
– Вы всё ещё здесь? – Голос Эвелины звучал устало, но уже без вчерашней ледяной враждебности. – Я же сказала, я вас не знаю.
– Меня зовут Анна Соболева, – тихо произнесла Анна, делая осторожный шаг вперёд. – Восемнадцать лет назад у меня похитили дочь. Её звали Катя. Ей было почти два года. У неё было точно такое же родимое пятно, как у тебя.
Эвелина поставила ведро на землю и скрестила руки на груди. Защитный жест. Но она не уходила.
– Мои родители сказали, что удочерили меня в младенчестве. У них есть документы. Я Эвелина Афанасьева. И точка.
– А ты видела эти документы? – мягко спросила Анна. – Своё свидетельство о рождении? Ты знаешь, из какого ты детского дома? Кто твои биологические родители?
Эвелина отвела взгляд. Пауза затянулась.
– Мама говорила, что моя настоящая мать умерла при родах. А отец отказался от меня. Они с папой взяли меня из дома малютки в Смоленске.
– В каком именно доме малютки? Ты там была? Ты видела какие-нибудь бумаги?
Эвелина молчала. Её лицо стало напряжённым, на лбу появилась тонкая морщинка.
– Послушайте, – сказала она наконец, – даже если вы правы, даже если я ваша дочь, что это меняет? У меня есть семья. У меня есть дом. Я прожила здесь всю свою жизнь. Вы для меня чужой человек.
Анна почувствовала, как к горлу подступает ком, но сдержалась. Она ожидала этих слов. Геннадий Иванович предупреждал её.
– Я понимаю, – сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Я не прошу тебя бросить всё и уехать со мной. Я только прошу дать мне шанс. Позволь мне рассказать тебе правду. А потом ты сама решишь, что с этой правдой делать.
Она сделала ещё один шаг вперёд и протянула Эвелине старую фотографию, ту самую, что держала в руках всю ночь. Девушка поколебалась мгновение, потом взяла снимок и вгляделась в него.
Её лицо изменилось. Желваки на скулах напряглись, дыхание стало чаще. Она смотрела на маленькую девочку со своим собственным родимым пятном, и Анна видела, как в её глазах что-то рушится. Уверенность, спокойствие, весь её привычный мир давал трещину.
– Это… это не я, – прошептала Эвелина, но голос её дрогнул. – Может быть, просто похожа.
– Посмотри на платье, – тихо сказала Анна. – Синее в горошек. Твоё любимое. Ты носила его не снимая. И ещё у тебя была игрушка, плюшевый заяц с оторванным ухом. Ты всегда засыпала, прижимая его к себе.
Эвелина резко вскинула голову. В её взгляде мелькнуло узнавание, смешанное со страхом.
– Откуда вы знаете про зайца?
Анна шагнула к своей машине, открыла багажник и достала старую картонную коробку, перевязанную выцветшей лентой. Она вернулась к Эвелине и поставила коробку на землю перед ней.
– Вот. Это всё твои вещи. Те, что остались после того дня.
Дрожащими руками Эвелина развязала ленту и открыла коробку. Внутри лежали детские вещи. Маленькие носочки с вышитыми цветочками. Погремушка в виде бабочки. Альбом с фотографиями. И плюшевый заяц с одним оторванным ухом.
Эвелина взяла зайца в руки и замерла. Её лицо побледнело, а глаза наполнились слезами. Она смотрела на игрушку так, словно видела призрака. Пальцы её гладили потёртый плюш, и в этом жесте было что-то до боли знакомое.
– Я… я помню его, – выдохнула она едва слышно. – Я не знаю откуда, но я помню этот запах. И это ухо. Оно всегда было оторвано, да?
Анна кивнула, не в силах говорить. Слёзы текли по её щекам, но она даже не пыталась их вытирать.
– Ты сама его оторвала, когда тебе было полтора года. Дёрнула слишком сильно, а потом очень расстроилась. Я хотела пришить, но ты не давала, кричала и плакала. Так и остался одноухим.
Эвелина прижала зайца к груди и закрыла глаза. Плечи её затряслись от беззвучных рыданий.
В этот момент дверь дома резко распахнулась, и на крыльцо выскочила Ольга Кузнецова. Лицо её было искажено тревогой и гневом, седые волосы растрепались.
– Эвелина! Немедленно иди в дом! – крикнула она, сбегая по ступенькам. – Я запрещаю тебе разговаривать с этой женщиной!
За ней показался Пётр. Он был мрачен и молчалив, но в его глазах горела та же паника, что и у жены.
– Мама, подожди, – Эвелина подняла заплаканное лицо. – Откуда у неё этот заяц? Я ведь помню его! Я точно помню!
– Не смей называть её мамой! – взвизгнула Ольга, хватая Эвелину за руку и пытаясь увести в дом. – Ты наша дочь! Мы тебя вырастили, мы тебя кормили, мы тебя любили! А эта… эта незнакомка приехала и хочет всё разрушить!
Эвелина вырвала руку и отступила на шаг, прижимая к груди зайца.
– Я хочу знать правду! – Её голос зазвенел, срываясь на крик. – Вы всю жизнь говорили мне, что я из детдома, что моя мать умерла! А теперь появляется женщина с моими детскими вещами и говорит, что меня похитили! Как это понимать?!
Пётр шагнул вперёд, заслоняя собой жену. Его лицо было каменным.
– Эвелина, успокойся. Мы всё тебе объясним. Только не здесь и не сейчас. Идём в дом.
– Нет! – Эвелина топнула ногой, и в этом жесте Анна вдруг увидела ту самую упрямую двухлетнюю Катю, которая точно так же топала ножкой, когда ей что-то не нравилось. – Вы объясните мне прямо сейчас! Кто я? Откуда я взялась?
Ольга вдруг всхлипнула, прижала руки к лицу и опустилась на ступеньку крыльца. Плечи её затряслись.
– Мы хотели как лучше, – прошептала она сквозь слёзы. – Мы только хотели как лучше.
Пётр бросил на жену предостерегающий взгляд, но было поздно. Плотина рухнула.
– Это Наталья, – выдохнула Ольга, поднимая на Эвелину красные от слёз глаза. – Она была моей двоюродной сестрой. Работала в детском саду. Она привезла тебя к нам и сказала, что девочку нужно спрятать. Что у неё проблемы, что за ней следят. Она попросила нас взять тебя на время. Мы согласились. А через две недели её нашли мёртвой в лесу.
Анна замерла, боясь пошевелиться. Вот оно. Признание, которого она ждала восемнадцать лет.
– Мы не знали, что делать, – продолжала Ольга, захлёбываясь слезами. – Ты была такая маленькая, такая хорошенькая. Мы уже полюбили тебя. Мы боялись, что если заявим в полицию, тебя заберут в детский дом. А мы не могли этого допустить. Мы решили оставить тебя себе. Пётр сделал документы через знакомого в Смоленске. Мы назвали тебя Эвелиной. И никогда, слышишь, никогда не относились к тебе иначе, чем к родной дочери!
Эвелина стояла, не шевелясь. Лицо её стало белым как полотно. Заяц выскользнул из ослабевших пальцев и упал на землю.
– Вы… вы украли меня, – прошептала она. – Вы знали, что у меня есть мать, и вы всё равно оставили меня здесь.
– Мы спасли тебя! – выкрикнула Ольга, вскакивая с крыльца. – Наталья хотела продать тебя! Она искала покупателей, каких-то чужих людей! А мы дали тебе дом, семью, любовь! Что бы с тобой стало, если бы не мы?!
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Наталья собиралась продать Катю. Всё это время она думала, что воспитательница просто похитила девочку по каким-то своим безумным причинам. Но торговля детьми – это было ещё чудовищнее.
– Замолчи, Ольга, – процедил Пётр, сверля жену взглядом. – Ты уже достаточно сказала.
Но Ольгу было не остановить. Годы страха, вины и напряжения вырвались наружу.
– А что я такого сказала? Это правда! Мы её спасли! Если бы не мы, она бы оказалась неизвестно у кого! А так выросла в нормальной семье, на свежем воздухе, сытая, одетая, с крышей над головой! И теперь приходит какая-то библиотекарша и хочет всё отнять!
– Ольга Сергеевна, – тихо, но твёрдо произнесла Анна, делая шаг вперёд, – я не хочу ничего отнимать. Я не собираюсь забирать Эвелину силой. Я только хочу, чтобы она знала правду. И чтобы у неё был выбор. Вы лишили её этого выбора восемнадцать лет назад. Вы лишили меня дочери. Вы лгали ей всю жизнь. Разве это любовь?
Ольга замолчала, тяжело дыша. Слёзы текли по её морщинистым щекам, но в глазах читалось упрямство.
Эвелина медленно наклонилась, подняла зайца и отряхнула его от земли. Потом повернулась к Кузнецовым. Лицо её было бледным, но спокойным. Только в глазах горел холодный огонь.
– Вы украли меня, – повторила она, глядя на Ольгу и Петра. – Вы отняли меня у настоящей матери. Всю жизнь вы мне лгали. И теперь вы говорите, что любите меня?
– Мы действительно любим тебя, доченька, – прошептала Ольга, протягивая к ней руки. – Ты самое дорогое, что у нас есть.
Эвелина отшатнулась.
– Не прикасайтесь ко мне. Я не знаю, кто вы теперь. Я вообще ничего не знаю.
Она повернулась к Анне. В её глазах плескалась буря – боль, растерянность, гнев, страх.
– А вы… – голос её сорвался. – Я даже не знаю, как вас называть.
– Можешь называть меня Анной, – мягко сказала Анна. – Пока просто Анной. Я не тороплю тебя. Я ждала восемнадцать лет. Подожду ещё столько, сколько понадобится.
Эвелина посмотрела на неё долгим взглядом. Что-то дрогнуло в её лице. Враждебность ушла, сменившись растерянностью и проблеском чего-то тёплого, почти неуловимого.
– Мне нужно время, – сказала она наконец. – Я не могу вот так сразу всё осознать.
– Конечно, – кивнула Анна. – Я остановлюсь в гостинице в райцентре. Вот мой номер телефона.
Она протянула Эвелине визитную карточку библиотеки с написанным от руки номером мобильного. Девушка взяла её и сунула в карман кофты, не глядя.
Пётр шагнул к Эвелине и взял её за плечи.
– Пойдём в дом, дочка. Тебе нужно успокоиться. Мы всё обсудим.
На этот раз Эвелина не стала вырываться. Она позволила увести себя, но на пороге обернулась и бросила на Анну быстрый взгляд. В этом взгляде не было ненависти. Только вопрос. И затаённая надежда.
Дверь закрылась. Анна осталась стоять посреди двора, окружённая утренней тишиной и рассыпанными на земле яблоками, которые так никто и не собрал.
Она подняла одно из них, отёрла о рукав и надкусила. Яблоко оказалось сладким, с лёгкой кислинкой. Вкус детства. Вкус надежды.
Анна села в машину, завела двигатель и медленно выехала на дорогу. Ей нужно было найти гостиницу, принять душ, поесть. Но перед тем как уехать, она ещё раз взглянула на дом Кузнецовых. В окне второго этажа снова мелькнула тень. На этот раз Эвелина стояла и смотрела ей вслед.
Анна подняла руку и помахала ей. Тень за окном дрогнула, но не исчезла.
Она уезжала, но знала, что вернётся. Завтра. Послезавтра. Через неделю. Столько, сколько потребуется. Потому что теперь её дочь знала правду. А правда, какой бы горькой она ни была, всегда лучше лжи, в которой прожила всю свою жизнь юная девушка с родимым пятном в форме лотоса.
Анна сняла номер в небольшой гостинице на окраине районного центра. Комната была скромной – узкая кровать с панцирной сеткой, тумбочка с облупившимся лаком, старый телевизор, показывающий всего три канала, и окно, выходящее на пыльную улицу. Но ей было всё равно. Она бросила сумку на стул, села на край кровати и долго смотрела в одну точку, прокручивая в голове каждое слово, сказанное утром на ферме Кузнецовых.
Ольга призналась. Она сама, своими губами произнесла то, что Анна подозревала все эти годы. Наталья Котова, тихая помощница воспитателя, похитила Катю и привезла её своим родственникам. Собиралась продать. А когда поняла, что за ней следят, покончила с собой, оставив девочку у Кузнецовых. И те, вместо того чтобы вернуть ребёнка матери, просто присвоили его себе.
Анна сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Восемнадцать лет. Восемнадцать лет она сходила с ума от неизвестности, расклеивала листовки, обивала пороги полиции, просыпалась по ночам от кошмаров, в которых её дочь зовёт на помощь. А в это время её девочка жила всего в трёх часах езды, на ферме, и даже не подозревала, что у неё есть другая мать.
Она заставила себя встать, подошла к умывальнику и плеснула в лицо холодной водой. Из зеркала на неё смотрела уставшая женщина с покрасневшими глазами и серебристыми прядями, выбившимися из пучка. Анна провела ладонью по щеке, стирая капли воды и слёз. Нужно было взять себя в руки. Предстояло ещё многое сделать.
Она достала телефон и набрала номер следователя Смирнова. Гудки шли долго, и Анна уже собиралась сбросить вызов, когда в трубке раздался знакомый голос.
– Слушаю, Анечка. Как вы там?
– Геннадий Иванович, она призналась. Ольга Кузнецова призналась, что Катю привезла к ним Наталья Котова. Они знали, что девочка похищена, но оставили её себе. Подделали документы.
В трубке повисла пауза. Потом Смирнов тяжело вздохнул.
– Вот оно как. Я предполагал нечто подобное, но без доказательств это были только догадки. Она сказала это при свидетелях?
– При мне и при Эвелине. И при своём муже. Он пытался её остановить, но она уже не могла сдерживаться. Годы страха вырвались наружу.
– Это хорошо, что при свидетелях. Очень хорошо. Я выезжаю к вам сегодня же. Буду во второй половине дня. Никуда не уходите из гостиницы, ждите меня. И ещё, Анечка, постарайтесь пока не общаться с Кузнецовыми без моего присутствия. Они могут пойти на что угодно, когда поймут, что им грозит реальный срок.
– Я понимаю. Буду ждать вас.
Она положила трубку и снова опустилась на кровать. Ждать. Опять ждать. Казалось, вся её жизнь состояла из этого бесконечного ожидания.
В дверь постучали. Анна вздрогнула и подошла к двери, ожидая увидеть горничную или администратора. Но когда она открыла, на пороге стояла Эвелина.
Девушка выглядела измученной. Глаза опухли от слёз, светлые волосы растрепались, на щеках горел лихорадочный румянец. Она была в той же вязаной кофте и резиновых сапогах, что и утром. Видимо, даже не переодевалась.
– Можно войти? – спросила она глухо.
Анна молча отступила в сторону, пропуская её. Эвелина вошла и остановилась посреди комнаты, не зная, куда себя деть. Анна закрыла дверь и прислонилась к ней спиной, боясь спугнуть этот неожиданный визит.
– Как ты меня нашла?
– В районном центре всего две гостиницы. В первой вас не было, я поехала во вторую. Администратор сказала, что женщина из Вязьмы заселилась час назад.
Эвелина замолчала, теребя край кофты. Анна не торопила её. Она понимала, что девушке нужно время, чтобы собраться с мыслями.
– Я не могла там оставаться, – наконец произнесла Эвелина. – В доме. С ними. После того, что они сказали. Я вышла, сказала, что мне нужно проветриться, и поехала сюда.
– Ты правильно сделала, что пришла, – мягко сказала Анна. – Я рада тебя видеть.
Эвелина подняла на неё глаза, и в этом взгляде было столько боли и растерянности, что у Анны сжалось сердце.
– Я всю жизнь думала, что я Эвелина Афанасьева. Что мои родители – Пётр и Ольга. Что моя родная мать умерла. А теперь выясняется, что всё это ложь. Что меня украли. Что я вообще не та, кем себя считала. Как мне теперь жить с этим?
Анна осторожно шагнула к ней и остановилась на расстоянии вытянутой руки. Ей хотелось обнять эту растерянную девочку, прижать к себе и сказать, что всё будет хорошо. Но она понимала, что пока не имеет на это права.
– Я не знаю, как тебе жить с этим, – честно ответила она. – Но я знаю, что ты не одна. У тебя есть я. Я не исчезну, что бы ты ни решила. Даже если ты захочешь остаться с Кузнецовыми и никогда больше меня не видеть, я приму это. Потому что главное – чтобы тебе было хорошо.
Эвелина всхлипнула и отвернулась к окну. Её плечи затряслись.
– Они действительно любили меня, – прошептала она. – Я не могу этого отрицать. Они были хорошими родителями. Строгими, но заботливыми. Они учили меня работать, уважать землю, ценить то, что имеешь. Я не могу просто взять и возненавидеть их.
– И не нужно, – сказала Анна. – Ты имеешь право испытывать к ним любые чувства. Благодарность, привязанность, даже любовь. Они вырастили тебя. Но это не отменяет того, что они сделали. И это не отменяет того, что у тебя есть я. Твоя настоящая мать.
Эвелина резко повернулась к ней.
– А мой отец? Настоящий? Где он?
Анна опустила глаза.
– Твой отец, Игорь, ушёл через год после твоего исчезновения. Он не выдержал. Сказал, что не может жить в доме, где всё напоминает о тебе. Мы развелись. С тех пор я его не видела. Не знаю, где он и жив ли вообще.
Эвелина горько усмехнулась.
– Значит, и там не всё гладко. Одна мать меня потеряла, другая украла, отец бросил. Весёлая у меня семейка.
– У тебя есть я, – повторила Анна твёрдо. – И я тебя не брошу. Никогда.
В дверь снова постучали. На этот раз стук был громким и настойчивым. Анна и Эвелина переглянулись. Девушка побледнела.
– Это, наверное, они, – прошептала она. – Пётр и Ольга. Они, наверное, поехали за мной.
Анна подошла к двери и посмотрела в глазок. На пороге действительно стоял Пётр Кузнецов. Вид у него был мрачный и решительный. Ольги рядом не было.
– Кто там? – спросила Эвелина, хотя уже знала ответ.
– Пётр. Один.
Анна колебалась. С одной стороны, Смирнов просил её не общаться с Кузнецовыми без него. С другой – Пётр уже здесь, и Эвелина имеет право сама решать, говорить с ним или нет.
– Ты хочешь с ним поговорить? – спросила она у девушки.
Эвелина закусила губу, потом решительно кивнула.
– Да. Пусть войдёт. Я хочу услышать, что он скажет. Без Ольги.
Анна открыла дверь. Пётр шагнул внутрь, даже не поздоровавшись. Его взгляд сразу нашёл Эвелину.
– Дочка, поехали домой, – сказал он, протягивая к ней руку. – Мать вся извелась, места себе не находит. Хватит уже этих глупостей.
Эвелина отступила на шаг и скрестила руки на груди.
– Я не поеду, пока ты мне не расскажешь всё. Всю правду, папа. Без утайки. Как я у вас оказалась на самом деле? Что именно сделала Наталья? И почему вы меня не вернули?
Пётр тяжело вздохнул и опустился на стул, стоявший у стены. Он вдруг показался Анне постаревшим и уставшим. Весь его напускной гонор куда-то исчез.
– Наталья была сестрой Ольги, – начал он глухим голосом. – Двоюродной, но они росли вместе, были близки. Когда Наталья устроилась в детский сад в Вязьме, мы были рады за неё. Хорошая работа, стабильная. Мы не знали, что у неё проблемы. Серьёзные проблемы.
– Какие проблемы? – спросила Эвелина.
– Долги. Большие долги. Она связалась с какими-то людьми, брала деньги в долг под проценты, а отдавать было нечем. Ей угрожали. И тогда она придумала этот план. Сказала, что в саду есть девочка с необычным родимым пятном. Что такие дети ценятся у богатых бездетных пар. Что она может устроить продажу и получить достаточно денег, чтобы расплатиться.
Анна почувствовала, как кровь отливает от лица. Она слышала это уже второй раз за день, но легче не становилось. Её дочь хотели продать как вещь.
– Она привезла тебя к нам, – продолжал Пётр, глядя в пол. – Сказала, что покупатель ещё не готов, нужно подержать тебя пару недель. Попросила нас присмотреть за тобой. Мы с Ольгой согласились. Детей у нас своих не было, Ольга всегда мечтала о дочке. Ты была такая маленькая, такая хорошенькая. Мы привязались к тебе сразу.
Он замолчал, собираясь с силами. Эвелина слушала, не перебивая, только пальцы её сжимались в кулаки.
– А потом Наталью нашли в лесу. Повешенной. Мы поняли, что она что-то натворила, что за ней охотились те самые люди, которым она была должна. Мы испугались. Если бы мы пошли в полицию и рассказали про тебя, нас бы обвинили в соучастии. В похищении. А мы не хотели в тюрьму. И Ольга уговорила меня оставить тебя. Сказала, что ты теперь наша дочь, что мы будем любить тебя и заботиться о тебе лучше, чем кто-либо другой.
– И вы подделали документы, – закончила за него Эвелина. Голос её звучал ровно, но в нём слышался лёд.
– Да. У меня был знакомый в Смоленске, он помог оформить свидетельство о рождении. Задним числом. Мы назвали тебя Эвелиной. И начали новую жизнь.
Пётр поднял глаза на Эвелину. В них стояли слёзы.
– Мы знали, что поступаем неправильно. Но мы уже любили тебя. Ты стала нашей дочерью. Мы не могли тебя отдать. Прости нас, дочка. Если сможешь.
В комнате повисла тишина. Слышно было только, как за окном проехала машина и где-то вдалеке залаяла собака. Эвелина стояла неподвижно, глядя на человека, которого всю жизнь называла отцом.
– Вы украли меня у матери, – сказала она наконец. – Вы лишили меня возможности знать, кто я на самом деле. Вы лгали мне восемнадцать лет. И вы просите прощения?
– Нам больше нечего тебе предложить, – глухо ответил Пётр. – Только прощение. И обещание, что мы никогда не хотели тебе зла.
– Но зло вы мне причинили, – Эвелина покачала головой. – Самое большое зло, какое только можно причинить человеку. Вы украли его прошлое.
Она повернулась к Анне, и в её глазах впервые за всё время мелькнуло что-то похожее на решимость.
– Я останусь здесь. С ней. Хотя бы на время. Мне нужно подумать. Понять, кто я теперь.
Пётр встал со стула. Лицо его посерело.
– Эвелина, дочка, не делай этого. Мать не переживёт. У неё сердце слабое. Ты же знаешь.
– Мать, – горько повторила Эвелина. – Которая из них? Та, что родила, или та, что украла? Я уже запуталась.
Пётр шагнул к ней, но Анна встала между ними.
– Пётр Иванович, я думаю, вам лучше уйти. Эвелина совершеннолетняя. Она имеет право сама решать, где ей находиться и с кем общаться.
Кузнецов сверкнул на неё глазами, полными ненависти.
– Это вы во всём виноваты! – выкрикнул он. – Приехали, всё разрушили! Жили мы спокойно, растили дочь, всё у нас было хорошо! А теперь что? Что нам теперь делать?!
– Жить с правдой, – спокойно ответила Анна. – Как я жила все эти восемнадцать лет.
Пётр сжал кулаки, но сдержался. Он бросил последний умоляющий взгляд на Эвелину, но та отвернулась к окну, давая понять, что разговор окончен.
– Ты ещё передумаешь, – бросил он с порога. – Мы будем ждать тебя дома. Всегда будем ждать.
Дверь за ним захлопнулась. Эвелина опустилась на край кровати и закрыла лицо руками. Плечи её вздрагивали от беззвучных рыданий. Анна села рядом, не касаясь, просто давая понять, что она здесь.
– Что мне делать? – прошептала Эвелина сквозь слёзы. – Я люблю их. И ненавижу. И люблю снова. Я не знаю, как с этим жить.
– Ты не обязана выбирать прямо сейчас, – тихо сказала Анна. – Ты можешь дать себе время. Пожить у меня в Вязьме, если захочешь. Или остаться здесь, в гостинице. Или вернуться на ферму. Любое твоё решение будет правильным, потому что это твоё решение. Не их. Не моё. Твоё.
Эвелина подняла на неё заплаканные глаза.
– А вы… ты… не будешь на меня давить?
– Никогда, – твёрдо сказала Анна. – Я ждала восемнадцать лет. Я подожду ещё столько, сколько тебе нужно. Главное, что ты теперь знаешь правду. А правда, какой бы горькой она ни была, делает нас свободными.
Эвелина вдруг подалась вперёд и уткнулась лицом в плечо Анны. Та вздрогнула от неожиданности, а потом осторожно, боясь спугнуть, обняла её. Впервые за восемнадцать лет она держала в объятиях свою дочь. Взрослую, чужую, но всё равно родную.
За окном сгущались сумерки. Где-то в коридоре гостиницы хлопнула дверь, послышались чьи-то шаги. Анна и Эвелина сидели на узкой кровати, прижавшись друг к другу, и молчали. Слов больше не требовалось.
В дверь снова постучали. На этот раз стук был вежливым, но настойчивым. Анна неохотно выпустила Эвелину из объятий и подошла к двери. В глазке она увидела знакомое лицо – Геннадий Иванович Смирнов, следователь, который вёл её дело все эти годы.
Она открыла дверь. Смирнов шагнул внутрь, окинул взглядом комнату, заметил Эвелину на кровати и понимающе кивнул.
– Вижу, вы уже познакомились поближе, – сказал он, ставя портфель на стул. – Это хорошо. Это очень хорошо. Потому что у меня новости, которые касаются вас обеих.
– Что за новости? – спросила Анна, чувствуя, как внутри всё сжимается от тревоги.
Смирнов сел на свободный стул и достал из портфеля папку.
– Я поднял старые материалы дела Натальи Котовой. И нашёл кое-что интересное. Оказывается, за две недели до похищения она взяла крупный кредит в одном из смоленских банков. Под залог несуществующего имущества. А сразу после исчезновения Кати на её счёт поступила сумма, в пять раз превышающая этот кредит. От неизвестного отправителя.
Анна и Эвелина переглянулись. Смирнов продолжал, понизив голос:
– Я думаю, что Наталья не просто собиралась продать Катю. Она её уже продала. Заранее. Получила задаток, а может, и полную сумму. Поэтому, когда поняла, что за ней следят, она испугалась не только полиции. Она испугалась тех, кто заплатил ей деньги и не получил товар.
В комнате повисла звенящая тишина. Эвелина побледнела как полотно.
– Вы хотите сказать, что где-то есть люди, которые заплатили за меня деньги? И которые, возможно, всё ещё меня ищут?
Смирнов кивнул, глядя на неё с сочувствием.
– Именно это я и хочу сказать. И поэтому, Эвелина, вам сейчас лучше не оставаться одной. Ни здесь, ни на ферме. Мы не знаем, кто эти люди и где они. Но то, что они до сих пор не нашли вас – это чудо. Возможно, они думают, что Наталья их обманула и скрылась вместе с ребёнком. Но если они увидят ваше фото в журнале, если узнают про родимое пятно…
Он не закончил фразу. Но Анна и так всё поняла. Опасность, от которой они думали, что избавились восемнадцать лет назад, всё ещё висела над головой её дочери. И теперь им предстояло не только разобраться с прошлым, но и защитить будущее.
Эвелина сидела на краю кровати, обхватив себя руками, и смотрела в одну точку. Слова следователя Смирнова всё ещё звучали в её голове, отдаваясь глухим эхом. Где-то есть люди, которые заплатили за неё деньги. Которые, возможно, всё ещё ищут её. Восемнадцать лет она жила в неведении, считая себя обычной деревенской девушкой с необычным родимым пятном, а теперь выяснялось, что за её плечами тянется тёмный шлейф чужих преступлений и несостоявшейся сделки.
Анна сидела рядом, не решаясь прикоснуться, но всем своим существом ощущая боль дочери. Она видела, как дрожат её пальцы, как побледнели губы, как напряглась каждая мышца худощавого тела. Ей хотелось обнять Эвелину, защитить от всего мира, но она понимала, что пока не имеет на это морального права. Их связь только начинала зарождаться, тонкая и хрупкая, как первый лёд на осенней луже.
Геннадий Иванович достал из портфеля ещё несколько листов и разложил их на тумбочке.
– Вот выписка по счетам Натальи Котовой за две тысячи восьмой год, – сказал он, указывая на столбец цифр. – Видите, пятнадцатого сентября, за две недели до похищения, она получает перевод на сто пятьдесят тысяч рублей. Отправитель – некая фирма «Агротрейд», зарегистрированная в Смоленске. Фирма-однодневка, ликвидирована через месяц после перевода. А двадцать пятого сентября, за три дня до исчезновения Кати, ещё один перевод, уже на триста тысяч. От другого юридического лица, тоже исчезнувшего.
– Четыреста пятьдесят тысяч рублей, – прошептала Анна. – В две тысячи восьмом это были огромные деньги. Квартиру в Вязьме можно было купить.
– Именно, – кивнул Смирнов. – И это только то, что прошло через банк. Я почти уверен, что часть суммы она получила наличными. Кто бы ни стоял за этим, у него были серьёзные ресурсы и связи, чтобы организовать подставные фирмы и замести следы.
Эвелина подняла глаза на следователя. В её взгляде читался ужас, смешанный с гневом.
– Значит, меня купили, как породистую лошадь на ярмарке. Выписали счёт, перевели деньги. А Наталья не доставила товар. И теперь эти люди могут захотеть вернуть своё.
– Не думаю, что они до сих пор ищут именно вас, – осторожно заметил Смирнов. – Прошло восемнадцать лет. Скорее всего, они давно забыли об этой сделке. Но после публикации в журнале, где ваше лицо и ваше родимое пятно выставлены на всеобщее обозрение, кто-то может вспомнить. Или кто-то из их окружения может увидеть и доложить. Поэтому я настоятельно рекомендую вам обеим на время уехать из этого района. В Вязьму, например. Или ещё дальше.
– Я не побегу, – вдруг твёрдо сказала Эвелина, выпрямляясь. – Я не сделала ничего плохого. Почему я должна прятаться из-за того, что какая-то мёртвая преступница восемнадцать лет назад пыталась меня продать?
Смирнов вздохнул и снял очки, протирая их краем рубашки.
– Эвелина, я понимаю ваши чувства. Вы имеете полное право злиться и не хотеть быть жертвой. Но речь идёт о вашей безопасности. И о безопасности вашей матери. Позвольте нам, полиции, сделать свою работу. Мы попытаемся выяснить, кто стоял за той сделкой, и привлечь их к ответственности, если это ещё возможно. Но на время расследования вам лучше находиться подальше отсюда.
Анна осторожно положила ладонь на руку дочери. Та вздрогнула, но не отдёрнула руку.
– Эвелина, Геннадий Иванович прав. Поехали со мной в Вязьму. Хотя бы на несколько дней. Поживёшь у меня, посмотришь город, где ты родилась. Я покажу тебе наш дом. Твою детскую комнату. Она всё ещё такая же, как была. Я ничего не меняла.
В глазах Эвелины мелькнуло что-то похожее на страх, смешанный с любопытством.
– Ты сохранила мою комнату? Восемнадцать лет?
– Я не могла её тронуть, – тихо ответила Анна. – Это было единственное место, где ты всё ещё оставалась со мной. Где я могла прийти, сесть на твою кроватку и представить, что ты просто ушла гулять и скоро вернёшься.
Эвелина отвернулась, пряча навернувшиеся слёзы. В комнате повисла тяжёлая тишина, которую нарушил звонок мобильного телефона. Анна вздрогнула и посмотрела на экран. Номер был незнакомым, но она всё равно ответила.
– Алло.
– Анна Сергеевна? Это Пётр Кузнецов. – Голос в трубке звучал напряжённо и хрипло. – Мне нужно срочно с вами поговорить. Без полиции. Один на один.
Анна насторожилась и включила громкую связь, чтобы слышали все.
– Говорите, Пётр Иванович. Я вас слушаю.
– Не по телефону. Это важно. Приезжайте на ферму. Сейчас. Ольге плохо, она требует Эвелину. Вы должны привезти её.
Эвелина вскочила с кровати и выхватила трубку у Анны.
– Что с мамой? Что значит плохо?
– Сердце, – глухо ответил Пётр. – Давление подскочило, «скорая» была, сделали укол, но она всё время зовёт тебя. Пожалуйста, дочка, приедь. Она может не пережить эту ночь.
Эвелина побледнела и растерянно посмотрела на Анну и Смирнова. Следователь покачал головой.
– Я бы не советовал ехать туда прямо сейчас. Это может быть уловкой. Мы не знаем, что у них на уме.
– Это моя мама! – выкрикнула Эвелина, и в её голосе зазвенела та самая боль, которая разрывала её последние сутки. – Да, она не родная мне по крови. Но она вырастила меня. Она была со мной все эти годы. Если с ней что-то случится, а я не приеду, я себе этого никогда не прощу.
Анна видела, как мучается её дочь. И понимала эту боль. Как бы чудовищно ни поступили Кузнецовы, они действительно заменили Эвелине родителей. Они были её семьёй. И сейчас, когда эта семья рушилась, девочка разрывалась между прошлым и настоящим, между приёмной матерью и настоящей.
– Я поеду с тобой, – твёрдо сказала Анна, поднимаясь. – Одну я тебя не отпущу.
Смирнов тоже встал и взял портфель.
– Я поеду с вами. Но останусь в машине, пока не понадоблюсь. Если это ловушка, я должен быть рядом.
Через десять минут они уже сидели в машине Анны. Смирнов ехал за ними на своём служебном автомобиле. Ночная дорога казалась бесконечной, фары выхватывали из темноты стволы деревьев и мелькающие указатели. Эвелина молчала, вцепившись в ручку двери, и смотрела в окно невидящим взглядом. Анна вела машину, стараясь не думать о том, что их может ждать на ферме.
Когда они подъехали к усадьбе Кузнецовых, в окнах горел свет. Почти во всех. Такого Анна ещё не видела – обычно фермеры ложились рано и экономили электричество. На крыльце стоял Пётр, нервно куря сигарету. Увидев машину, он швырнул окурок в темноту и шагнул навстречу.
Эвелина выскочила из машины первой.
– Где мама? Что с ней?
– В спальне, – коротко ответил Пётр, пропуская её в дом. – Врач сказал, нужен покой, но она никого не слушает. Только тебя зовёт.
Эвелина бросилась внутрь. Анна пошла за ней, но Пётр преградил ей путь рукой.
– Вы туда не пойдёте. Ольга просила только дочь.
Анна встретила его взгляд, не отводя глаз.
– Я не оставлю Эвелину одну в этом доме. Хотите – вызывайте полицию, она как раз сзади едет. А я пройду.
Пётр скрипнул зубами, но руку опустил. Анна вошла в дом.
Внутри пахло лекарствами и валерьянкой. На кухне стояли немытые чашки, на столе лежали какие-то бумаги. Из дальней комнаты слышался приглушённый голос Эвелины и слабый, прерывистый шёпот Ольги.
Анна подошла ближе и остановилась у приоткрытой двери. Она не хотела подслушивать, но и уйти не могла.
– Мамочка, я здесь, – говорила Эвелина, сидя на краю кровати и держа Ольгу за руку. – Всё хорошо, я с тобой.
Ольга лежала на высоких подушках, лицо её было бледным, губы посинели. Но глаза горели лихорадочным блеском.
– Прости меня, доченька, – шептала она, сжимая руку Эвелины с неожиданной силой. – Прости, что мы так поступили. Я знаю, это неправильно. Но я так хотела ребёнка. А ты была такая красивая. Я полюбила тебя с первого взгляда. Я не могла тебя отдать.
– Тише, мама, не надо, – Эвелина гладила её по седым волосам. – Мы потом поговорим об этом. Сейчас тебе нужно отдыхать.
– Нет, послушай, – Ольга закашлялась, но продолжила. – Я должна тебе сказать. Пока не поздно. Мы с Петром знали, что Наталья получила деньги. Большие деньги. Она нам хвасталась, что скоро разбогатеет, что нашла покупателей на ребёнка с особыми приметами. Мы думали, она сумасшедшая. А потом она привезла тебя. И сказала, что покупатель передумал, что нужно подержать тебя у нас, пока она не найдёт другого. Мы согласились, но мы никогда бы не отдали тебя чужим людям. Мы решили, что оставим тебя себе, что бы ни случилось.
Эвелина замерла. Анна за дверью тоже перестала дышать.
– А потом её нашли в лесу, – продолжала Ольга. – И мы испугались. Не только полиции. Мы испугались, что те люди, которые дали ей деньги, придут за тобой. Что они узнают, что ты у нас. Поэтому мы никому не говорили. Даже тебе. Мы прятали тебя здесь, на ферме, не пускали в город без нас. Мы боялись, что тебя узнают.
В комнате воцарилась тишина. Потом раздался голос Эвелины, глухой и чужой:
– Те люди. Которые заплатили Наталье. Ты знаешь, кто они?
Ольга замотала головой, но в её глазах мелькнуло что-то, похожее на страх.
– Нет. Клянусь, не знаю. Наталья никогда не называла имён. Только один раз обмолвилась, что это очень влиятельные люди из Москвы. Что у них свои клиники, свои врачи. Что они ищут детей с редкими особенностями для каких-то программ.
Анна почувствовала, как холодеют руки. Клиники. Врачи. Программы. Это звучало ещё страшнее, чем просто продажа в богатую семью. Это звучало как что-то незаконное, связанное с экспериментами или торговлей органами.
Эвелина, видимо, подумала о том же. Она медленно встала с кровати и отступила на шаг.
– Для каких программ, мама? Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь?
– Я не знаю! – почти выкрикнула Ольга, и её лицо исказилось от боли. – Она не говорила! Я только слышала обрывок разговора по телефону. Она сказала кому-то: «У неё редкий генетический маркер, то самое пятно, они заплатят любые деньги». Я не поняла тогда. А потом запретила себе думать об этом. Я просто хотела растить тебя и забыть всё, как страшный сон.
В этот момент в комнату ворвался Пётр. Он услышал крик жены и бросился к ней.
– Что ты ей рассказываешь?! – заорал он на Ольгу. – Замолчи немедленно! Ты себя в могилу сведёшь и нас всех за собой утянешь!
– Пётр, она должна знать, – слабо возразила Ольга. – Мы достаточно лгали. Хватит.
– Ничего она не должна! – Пётр повернулся к Эвелине, лицо его побагровело. – Ты! Мы тебя вырастили, поили, кормили, а ты привела в наш дом эту библиотекаршу и полицейского! Ты хочешь нас посадить?! Хочешь, чтобы мы сгнили в тюрьме за то, что спасли тебя от торговцев детьми?!
Эвелина отшатнулась, словно от удара. Анна, не выдержав, шагнула в комнату.
– Не смейте кричать на мою дочь! – Её голос зазвенел металлом. – Вы не спасали её! Вы использовали её, чтобы заполнить пустоту в своей жизни! Вы лгали ей восемнадцать лет! И теперь, когда правда выплыла наружу, вы смеете её в чём-то обвинять?!
Пётр резко развернулся к Анне, и в его глазах полыхнула такая ненависть, что она невольно попятилась.
– Это вы во всём виноваты! – прорычал он, наступая. – Не приехали бы вы, ничего бы не случилось! Жили бы мы как раньше, тихо, мирно! А теперь всё рушится! И вы за это заплатите!
Он шагнул к Анне, сжимая кулаки, но в этот момент Ольга на кровати вдруг страшно захрипела, выгнулась дугой и затихла. Глаза её закатились, лицо стало серым.
– Мама! – вскрикнула Эвелина и бросилась к ней.
Пётр замер, забыв об Анне. Он кинулся к жене, схватил её за плечи, начал трясти.
– Оля! Оля, очнись! Не смей! Не бросай меня!
Анна, преодолевая страх, подбежала к кровати, оттолкнула Петра и приложила пальцы к шее Ольги. Пульс едва прощупывался, слабый и неровный.
– Вызывайте скорую! Быстро! – крикнула она Петру.
Тот, словно очнувшись, выхватил телефон и дрожащими пальцами набрал номер. Эвелина стояла, прижав руки ко рту, и смотрела на приёмную мать, по щекам её текли слёзы.
В комнату вошёл Смирнов. Он услышал крики и решил, что его присутствие необходимо. Увидев Ольгу без сознания, он быстро оценил обстановку.
– Скорая едет, – сообщил он. – Что здесь произошло?
– Сердечный приступ, – ответила Анна, продолжая держать пальцы на пульсе Ольги. – Похоже на острый коронарный синдром. Нужно срочно в больницу.
Следующие двадцать минут тянулись бесконечно. Эвелина сидела на полу у кровати, держа Ольгу за руку и шепча что-то неразборчивое. Пётр метался по комнате, то выбегая на крыльцо встречать врачей, то возвращаясь и падая на колени перед женой. Анна и Смирнов стояли в стороне, не вмешиваясь.
Наконец, со стороны дороги послышался вой сирены. Красные и синие всполохи заметались по стенам дома. В комнату вбежали двое фельдшеров с носилками и чемоданом с оборудованием. Они быстро осмотрели Ольгу, сделали укол, подключили кислород и начали готовить к транспортировке.
– Состояние тяжёлое, – сказал один из них, обращаясь к Петру. – Везём в районную больницу. Вы поедете с нами?
Пётр кивнул, не в силах говорить. Он бросил взгляд на Эвелину, и в этом взгляде смешались боль, страх и что-то ещё – возможно, запоздалое раскаяние.
– Дочка, прости, – прошептал он, проходя мимо. – Я не хотел. Ничего этого не хотел.
Эвелина не ответила. Она смотрела, как носилки с Ольгой выносят из дома, как Пётр забирается в машину скорой помощи, как захлопываются двери и сирена снова разрезает ночную тишину, удаляясь в сторону райцентра.
Дом опустел. Анна, Эвелина и Смирнов остались в гостиной, освещённой тусклой лампой под потолком. На столе всё так же лежали какие-то бумаги, которые Анна раньше не заметила. Теперь, в наступившей тишине, она обратила на них внимание.
– Что это? – спросила она, указывая на разбросанные листы.
Смирнов подошёл к столу и взял один из них. Пробежал глазами, и лицо его вытянулось.
– Это банковские выписки. И договоры займа. Оформлены на Петра и Ольгу Кузнецовых. – Он перевернул страницу. – Суммы небольшие, но регулярные. И вот это интересно. Последний платёж поступил три недели назад. Пятьдесят тысяч рублей. От частного лица. Имя отправителя – Игорь Соболев.
Анна вздрогнула, услышав знакомое имя. Игорь Соболев. Её бывший муж. Отец Кати.
– Этого не может быть, – прошептала она, хватая бумагу из рук Смирнова. – Игорь уехал семнадцать лет назад. Я не знаю, где он и жив ли вообще.
– Тем не менее, он переводил деньги Кузнецовым, – медленно произнёс следователь. – И, судя по датам, делал это регулярно в течение многих лет.
Эвелина, которая до этого сидела молча, глядя в одну точку, вдруг подняла голову. В её глазах зажглась тревога.
– Мой отец? Настоящий отец? Он знал, где я всё это время? И молчал?
Вопрос повис в воздухе, и в наступившей тишине стал слышен отдалённый вой сирены, увозящей Ольгу Кузнецову в районную больницу. Но сейчас это отошло на второй план. Новая тайна, ещё более страшная и необъяснимая, ворвалась в их жизнь.
Где-то там, в неизвестности, существовал человек, который знал правду. Который, возможно, всё это время был связан с похитителями собственной дочери. И теперь им предстояло найти его и узнать, какую роль он сыграл в этой запутанной истории восемнадцатилетней давности.
Ночь опустилась на ферму Кузнецовых тяжёлым, вязким покрывалом. В доме, где ещё недавно звучали крики и плач, воцарилась гулкая тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых ходиков на кухонной стене да шорохом бумаг, которые следователь Смирнов продолжал перебирать на столе. Анна сидела на скрипучем стуле, обхватив плечи руками, и смотрела на листок с именем бывшего мужа. Буквы расплывались перед глазами, но она уже выучила их наизусть. Игорь Соболев. Сумма перевода. Дата. И так месяц за месяцем, год за годом.
Эвелина стояла у окна, прижавшись лбом к холодному стеклу. Её отражение в тёмном проёме казалось призрачным, нереальным. Только что она узнала, что приёмная мать может умереть в больнице, что приёмный отец едва не набросился на её настоящую мать, а теперь ещё и это. Её родной отец, человек, которого она никогда не видела и не помнила, всё это время знал, где она находится. Знал и молчал. Более того, он платил её похитителям деньги.
– Зачем? – Голос Эвелины прозвучал глухо, словно из-под земли. – Зачем он платил им? Если он знал, что меня украли, почему не забрал? Почему не рассказал маме?
Анна вздрогнула от слова «мама». Эвелина впервые назвала её так, пусть и в третьем лице. Но сейчас было не до радости. Вопрос дочери повис в воздухе, требуя ответа, которого у Анны не было.
Смирнов отложил бумаги и снял очки.
– Я могу только предполагать, – сказал он устало. – Возможно, он узнал правду позже. Возможно, Кузнецовы вышли на него сами, когда поняли, что скрывать ребёнка вечно не получится. А может, он участвовал в похищении с самого начала.
Анна резко вскинула голову.
– Вы думаете, Игорь мог быть замешан? Нет. Я знала его. Он любил Катю больше жизни. Когда она пропала, он был раздавлен. Он искал её вместе со мной. Он не мог…
– Анна Сергеевна, – мягко перебил Смирнов, – я не обвиняю вашего бывшего мужа. Но мы должны проверить все версии. В деле о похищении ребёнка чаще всего замешаны близкие люди. И то, что он переводил деньги людям, которые воспитывали вашу дочь, вызывает серьёзные вопросы.
Эвелина отвернулась от окна и посмотрела на следователя. Её лицо было бледным, но решительным.
– Я хочу его найти. Я хочу посмотреть ему в глаза и спросить, почему он меня бросил. Почему позволил мне жить с чужими людьми, зная, что моя мать сходит с ума от горя.
– Мы найдём его, – пообещал Смирнов. – Судя по банковским реквизитам, счёт открыт в отделении Сбербанка в городе Твери. Я сделаю запрос, завтра утром у нас будет адрес. А пока вам обеим нужно отдохнуть. Ночь была тяжёлой.
Он поднялся и направился к выходу, но на пороге обернулся.
– И ещё. Я оставлю у дома патрульную машину. На всякий случай. После того, что рассказала Ольга Кузнецова о людях из Москвы, я не хочу рисковать.
Когда дверь за следователем закрылась, Анна и Эвелина остались вдвоём в чужом доме, наполненном тенями прошлого. Анна не знала, что сказать. Она смотрела на дочь, которая стояла посреди комнаты, такая потерянная и одинокая, и чувствовала, как сердце разрывается от жалости и любви.
– Ты, наверное, голодна, – произнесла она наконец, просто чтобы нарушить тишину. – Давай я поищу что-нибудь на кухне.
Эвелина покачала головой.
– Не надо. Я не хочу есть. – Она помолчала, потом вдруг спросила: – А какой он был? Мой отец. До того, как я пропала.
Анна опустилась обратно на стул. Воспоминания нахлынули, горькие и сладкие одновременно.
– Он был хорошим отцом, Катя. Заботливым. Когда ты родилась, он носил тебя на руках часами, пел песни, хотя слуха у него не было совершенно. Ты была его принцессой. Он работал инженером на заводе, приходил уставший, но всегда находил время поиграть с тобой. Когда ты пропала, он сначала держался. Мы вместе ездили в полицию, вместе расклеивали листовки. А потом… он сломался. Начал пить. Сначала понемногу, потом всё больше. Я пыталась его остановить, но он говорил, что не может иначе. Что трезвым он видит твоё лицо перед глазами каждую секунду.
Эвелина слушала молча, и по её щеке скатилась одинокая слеза.
– Почему он ушёл?
– Сказал, что больше не может жить в нашем доме. Что каждая вещь напоминает о тебе. Я предлагала переехать, сменить квартиру, но он отказался. Просто собрал вещи однажды утром и уехал. Я не удерживала. Понимала, что он уже мёртв внутри. – Анна замолчала, потом добавила тихо: – Я никогда не винила его. Каждый справляется с горем по-своему. Я справлялась тем, что осталась. Он – тем, что ушёл.
Эвелина медленно подошла к столу, села напротив Анны и впервые за всё время сама взяла её за руку. Ладонь у неё была тёплой и шершавой, привыкшей к физической работе.
– Ты сильная, – сказала она. – Я бы так не смогла. Ждать восемнадцать лет. Не сдаваться. Я бы сломалась.
– Ты тоже сильная, – ответила Анна, сжимая её пальцы. – Ты выросла в чужой семье, с чужими людьми, и стала хорошим человеком. Это дорогого стоит.
Они просидели так до самого рассвета, не разнимая рук. Иногда говорили – о мелочах, о жизни на ферме, о работе в библиотеке. Иногда просто молчали, и это молчание было целебнее любых слов.
Утром позвонил Смирнов. Его голос звучал взволнованно, но сдержанно.
– Анна Сергеевна, у меня две новости. Первая: Ольга Кузнецова пришла в сознание. Врачи говорят, состояние стабильное, но она ещё долго пробудет в больнице. Вторая: я получил адрес Игоря Соболева. Он живёт в Твери, на окраине. Я выезжаю туда через час. Вы хотите поехать со мной?
Анна посмотрела на Эвелину. Та кивнула, не раздумывая.
– Мы едем, – сказала Анна в трубку. – Встретимся у больницы через час.
В районной больнице пахло хлоркой и лекарствами. Анна и Эвелина поднялись на второй этаж, в кардиологическое отделение. У палаты Ольги Кузнецовой их встретил Пётр. Он сидел на стуле в коридоре, сгорбленный, постаревший за одну ночь на десять лет. Увидев их, он поднял голову, и Анна заметила, что глаза у него красные от слёз.
– Она хочет вас видеть, – сказал он, обращаясь к Эвелине. – Обеих.
Ольга лежала на высокой кровати, опутанная проводами и трубками. Её лицо было серым, но в глазах теплилась жизнь. Когда Эвелина вошла, она слабо улыбнулась.
– Доченька. Прости меня. Я знаю, ты никогда не сможешь меня простить. Но я должна была сказать правду. Хотя бы перед концом.
– Мама, не говори так, – Эвелина присела на край кровати и взяла её за руку. – Ты поправишься. Врачи сказали, что всё будет хорошо.
– Врачи много чего говорят. – Ольга перевела взгляд на Анну, стоявшую у двери. – А вы… вы её мать. Настоящая. Я украла у вас восемнадцать лет. Я не прошу прощения, потому что не заслуживаю его. Но я хочу, чтобы вы знали: я любила её. Как умела. Как могла.
Анна подошла ближе. Внутри неё боролись гнев и сострадание. Эта женщина разрушила её жизнь. Но эта же женщина вырастила её дочь, когда сама Анна не могла этого сделать.
– Я знаю, – тихо ответила она. – Эвелина рассказала мне, как вы заботились о ней. Я не могу вас простить за то, что вы сделали. Но я благодарна вам за то, что вы дали ей дом и любовь, когда меня не было рядом.
Ольга закрыла глаза, и по её щеке скатилась слеза.
– Спасибо, – прошептала она. – Это больше, чем я заслуживаю.
Пётр, стоявший в дверях, отвернулся, пряча лицо. Эвелина поцеловала Ольгу в лоб и встала.
– Я приеду ещё, мама. Обязательно. А сейчас мне нужно уехать ненадолго. Появились новости о моём отце. Настоящем.
Ольга вздрогнула, но ничего не сказала. Только крепче сжала руку дочери и отпустила.
Через полчада Анна, Эвелина и Смирнов уже сидели в машине следователя, направляясь в Тверь. Дорога заняла почти четыре часа. Всё это время Эвелина молча смотрела в окно, а Анна думала о том, что скажет человеку, которого не видела семнадцать лет. Человеку, который, возможно, предал их обоих.
Тверь встретила их серым небом и моросящим дождём. Адрес, который нашёл Смирнов, привёл их на окраину города, в район старых пятиэтажек с облупившейся штукатуркой. Они остановились у подъезда с покосившейся дверью.
– Квартира сорок два, – сверился с записной книжкой Смирнов. – Третий этаж. Идёмте.
Подъезд встретил их запахом сырости и кошачьей мочи. Ступени скрипели под ногами. На третьем этаже Смирнов остановился перед обитой дерматином дверью и нажал на кнопку звонка.
За дверью послышались шаркающие шаги, потом скрежет замка. Дверь приоткрылась, и на пороге появился мужчина. Анна едва узнала его. Игорь Соболев постарел, осунулся, его волосы были почти совсем седыми, а лицо покрывала сетка красных прожилок – следы многолетнего пьянства. Он щурился, пытаясь разглядеть незваных гостей, и вдруг замер, узнав Анну.
– Аня? – Голос его был хриплым, надтреснутым. – Что ты здесь делаешь?
– Здравствуй, Игорь, – тихо сказала Анна. – Нам нужно поговорить. О Кате.
Игорь побледнел и отступил вглубь квартиры, словно получил удар в грудь. Но бежать было некуда. Смирнов мягко, но настойчиво отодвинул его в сторону и пропустил женщин внутрь.
Квартира была маленькой и запущенной. Пустые бутылки в углу, немытая посуда в раковине, занавески, пожелтевшие от табачного дыма. Игорь стоял посреди комнаты, опустив руки, и смотрел на Эвелину. Он сразу узнал её. Родимое пятно не оставляло сомнений.
– Катя, – выдохнул он. – Господи, Катя.
Эвелина смотрела на него без слёз, но с такой болью в глазах, что Анне стало страшно.
– Вы знали, – сказала она. – Вы всё это время знали, где я. И молчали. Почему?
Игорь опустился на продавленный диван и закрыл лицо руками. Плечи его затряслись.
– Я не знал с самого начала. Клянусь. Когда ты пропала, я искал тебя вместе с Аней. Я правда искал. Но через год мне позвонили. Мужской голос сказал, что ты жива, что ты в безопасности, но если я хочу, чтобы так оставалось и дальше, я должен молчать и платить. По двадцать тысяч в месяц. На счёт, который он продиктует. Я не поверил сначала. Думал, мошенники. Но он описал твоё родимое пятно. В точности. И сказал, что если я пойду в полицию, тебя убьют. И я заплатил.
Анна почувствовала, как земля уходит из-под ног. Игорь знал. Знал и молчал. Позволял ей годами мучиться неизвестностью, расклеивать листовки, надеяться и отчаиваться.
– Кто это был? – спросил Смирнов. – Чей голос?
– Я не знаю. Он всегда звонил с разных номеров. Голос был изменён, электронный какой-то. Я пробовал отследить, но не смог. И я боялся. Боялся, что если сделаю что-то не так, ты умрёшь. – Игорь поднял глаза на Эвелину. – Я платил каждый месяц. Семнадцать лет. Иногда последние деньги отдавал. Жил впроголодь, пил, чтобы забыться. Но платил. Потому что думал, что защищаю тебя.
Эвелина сделала шаг вперёд. Её лицо было бледным, но голос звучал твёрдо.
– Вы защищали меня от тех, кто меня купил? От людей, которым Наталья Котова обещала меня продать?
Игорь вздрогнул.
– Я не знаю ничего про Наталью Котову. Мне сказали только, что ты в безопасности, пока я плачу. Я не знал, у кого ты. Не знал, где ты. Я только переводил деньги.
Смирнов достал из портфеля копии банковских выписок и показал Игорю.
– Это ваши переводы на счёт Кузнецовых?
Игорь вгляделся в бумаги и кивнул.
– Да. Это тот самый счёт.
– Кузнецовы – это семья, которая воспитывала вашу дочь, – объяснил Смирнов. – Они утверждают, что получили её от Натальи Котовой, которая собиралась продать ребёнка неким людям из Москвы. Но вы переводили деньги напрямую Кузнецовым. Значит, либо Кузнецовы лгут о своей непричастности к сделке, либо они были лишь посредниками, а настоящие заказчики использовали их для получения денег.
Игорь уставился на него непонимающим взглядом. Видно было, что он давно смирился со своей ролью безвольной жертвы шантажа и не задумывался о том, кто стоит за всем этим.
Эвелина подошла к отцу вплотную и заглянула ему в глаза.
– Семнадцать лет, – сказала она. – Семнадцать лет вы могли попытаться найти меня. Обратиться в полицию, нанять частного детектива, сделать хоть что-то. Но вы просто платили. И пили. И оставили мою мать одну.
Игорь закрыл лицо руками и зарыдал. Громко, по-детски, не сдерживаясь.
– Я слабый человек, – выдавил он сквозь слёзы. – Я знаю. Я всегда был слабым. Я не смог защитить тебя тогда и не смог вернуть потом. Я просто делал то, что мне говорили, потому что это было легче, чем бороться. Прости меня, дочка. Если сможешь.
Эвелина долго смотрела на него, потом повернулась и вышла из квартиры, не сказав ни слова. Анна бросилась за ней, но на пороге обернулась и посмотрела на бывшего мужа. Он сидел на диване, сгорбленный, жалкий, уничтоженный.
– Прощай, Игорь, – тихо сказала она и закрыла дверь.
Эвелина стояла на лестничной клетке, прижавшись лбом к холодной стене. Плечи её вздрагивали. Анна подошла и осторожно обняла её.
– Я не могу его простить, – прошептала Эвелина. – Он трус. Он жалкий трус. А я ведь его дочь. Во мне течёт его кровь.
– В тебе течёт и моя кровь, – мягко сказала Анна. – И ты не трусиха. Ты самая смелая девушка, которую я знаю. Ты не обязана прощать его. Но ты можешь понять. Он слабый человек, сломленный горем и страхом. Это не оправдание, но это объяснение.
Эвелина вытерла слёзы и выпрямилась.
– Я хочу домой. В Вязьму. Хочу увидеть твой дом. Свою детскую комнату. Хочу начать всё сначала.
Анна кивнула, чувствуя, как к горлу подступает ком.
– Поехали домой, дочка. Поехали домой.
Они спустились по лестнице и вышли на улицу. Дождь перестал, и сквозь тучи пробился робкий солнечный луч. Смирнов вышел следом, сел в машину и завёл двигатель.
– Я отвезу вас в Вязьму, – сказал он. – А потом вернусь в Тверь и начну официальное расследование. Мы найдём тех, кто стоял за похищением. Обещаю.
Дорога обратно заняла ещё несколько часов. Эвелина спала на заднем сиденье, утомлённая переживаниями. Анна смотрела на неё в зеркало заднего вида и не могла поверить, что всё это происходит на самом деле. Её дочь рядом. Она едет домой.
В Вязьму они приехали поздним вечером. Анна провела Эвелину в свою квартиру – ту самую, где когда-то жила с Игорем и маленькой Катей. Открыла дверь в детскую комнату. Там всё осталось по-прежнему: маленькая кроватка с розовым покрывалом, полка с книжками, плюшевые игрушки. На стене – рисунок, сделанный детской рукой: кривобокий цветок и надпись печатными буквами «МАМЕ».
Эвелина остановилась на пороге, оглядывая комнату, и вдруг заплакала. Но это были уже не горькие слёзы обиды и боли. Это были слёзы облегчения. Слёзы человека, который наконец нашёл то, что искал всю жизнь, даже не зная об этом.
– Я помню этот рисунок, – прошептала она. – Я его нарисовала. Мне было два года. Ты держала мою руку и помогала выводить буквы.
Анна замерла. Она не рассказывала об этом Эвелине. Та вспомнила сама. Где-то глубоко в её памяти, под слоями чужих имён и чужих историй, сохранился этот крошечный островок прошлого. Островок, где она была Катей. Где она была любимой дочерью. Где она была дома.
– Да, – прошептала Анна, обнимая дочь. – Да, моя хорошая. Это ты нарисовала. И ты вернулась.
Прошло два месяца. Ольга Кузнецова выписалась из больницы и пошла на поправку. Пётр, напуганный перспективой уголовного дела, согласился сотрудничать со следствием. Он дал показания о том, как Наталья привезла ребёнка, как они с женой решили оставить девочку себе, как оформили поддельные документы. Он также признался, что именно он звонил Игорю Соболеву и требовал деньги. Голос он изменял с помощью простой компьютерной программы, а номера телефонов покупал на чёрном рынке. Он боялся, что Игорь заявит в полицию, но жадность и страх перед настоящими заказчиками, о которых упоминала Наталья, заставляли его продолжать шантаж. Кто были эти заказчики, он не знал – Наталья никогда не называла имён.
Смирнов возобновил расследование дела Натальи Котовой. Он отправил запросы в Москву, пытаясь найти клиники, которые могли интересоваться детьми с редкими генетическими особенностями. Но восемнадцать лет – слишком большой срок. Следы остыли, свидетели исчезли. Дело о возможной торговле детьми так и осталось висеть в архиве с пометкой «приостановлено за истечением срока давности».
Игорь Соболев умер через три недели после встречи с дочерью. Сердечный приступ. Соседи нашли его в той же запущенной квартире, среди пустых бутылок и неоплаченных счетов. Эвелина не поехала на похороны. Только попросила Анну поставить на могиле простой деревянный крест.
Кузнецовым удалось избежать тюрьмы. Адвокат, нанятый Петром, сумел доказать, что они не участвовали в похищении напрямую, а лишь воспользовались ситуацией. Кроме того, истёк срок давности по статье о похищении несовершеннолетнего. Дело ограничилось условным сроком за подделку документов и шантаж. Ольга и Пётр остались на своей ферме. Эвелина навещала их раз в месяц, но отношения между ними уже никогда не были прежними. Слишком много лжи лежало между ними.
Анна и Эвелина постепенно учились жить вместе. Это было непросто. Эвелина, привыкшая к сельской работе и свободе, с трудом привыкала к размеренной жизни в маленькой городской квартире. Анна, в свою очередь, боялась давить на дочь, боялась спугнуть хрупкое доверие, которое только начинало зарождаться. Они ссорились из-за мелочей, мирились, снова ссорились. Но с каждым днём становились чуть ближе друг к другу.
Однажды вечером, сидя на кухне за чашкой чая, Эвелина вдруг сказала:
– Знаешь, я тут подумала. Я не хочу быть Эвелиной. Это имя мне дали чужие люди, чтобы скрыть правду. Но и Катей я уже не могу быть. Катя осталась в той детской комнате, с тем рисунком на стене. А я уже другая. Я хочу выбрать себе новое имя. Сама.
Анна отставила чашку и внимательно посмотрела на дочь.
– И какое имя ты хочешь?
– Лотос, – сказала Эвелина, коснувшись пальцами родимого пятна у глаза. – Так меня называли в деревне за это пятно. Сначала дразнили, а потом привыкли, и это стало почти вторым именем. Я хочу, чтобы меня звали Лотос. Лотос Соболева. Это будет моё имя. Рождённое из грязи, но чистое. Как цветок.
Анна улыбнулась сквозь подступившие слёзы.
– Красивое имя. Очень тебе подходит.
Лотос встала, подошла к окну и распахнула его. В комнату ворвался свежий весенний ветер, пахнущий талым снегом и первой зеленью. Где-то вдалеке шумел город, жил своей обычной жизнью. А здесь, в маленькой кухне, две женщины – мать и дочь – стояли рядом и смотрели в будущее, которое наконец-то стало общим.
История подошла к концу. Но жизнь продолжалась. Впереди у Анны и Лотос было много трудностей, много вопросов без ответов, много незаживших ран. Но у них было главное – они были вместе. И этого было достаточно, чтобы начать всё сначала.
А где-то далеко, в московских архивах, пылилась папка с грифом «секретно», в которой лежали документы о некой закрытой медицинской программе по изучению детей с редкими генетическими маркерами. Программе, свернутой восемнадцать лет назад при загадочных обстоятельствах. Но об этом ни Анна, ни Лотос, ни даже следователь Смирнов уже никогда не узнали. Потому что некоторые тайны прошлого остаются тайнами навсегда.