"Где рябин промёрзли тонкие стволы,
там для птиц накрыты звонкие столы.
Я по снегу – след-вследочек прохожу,
будто строчку на платочке вывожу".
Е.Матусовская
В интернете нет ее фотографий, кроме одной: женщина в очках, похожая на исполнительную сотрудницу одного из рядовых НИИ.
На самом деле все не так, совсем не так. Она не любила фотографироваться, но вот здесь, на семейном фото слева от отца стоит старшая дочь Матусовского Евгения (1943 г.р.) , а на крыльце справа сидит Елена, младшая дочь (1945 г.р.)
С тех детских, тенью отлетевших дней...
Бывают люди, которым суждено оставаться в тени. И дело тут не в отсутствии таланта, а в особом, почти оптическом законе жизни: если рядом с тобой горит яркое солнце — отцовское имя, отцовская слава, — твой собственный свет кажется уже не светом, а лишь отблеском.
"С тех детских, тенью отлетевших дней
В себе я ощущаю ту же муку,
Как музыка сокрытая во мне,
Напрасно жаждет воплотиться звуком".
Елена Матусовская была дочерью автора «Подмосковных вечеров». От нее стихов не ждали. Родилась в 45-м. Врачи поставили диагноз – врожденный порок сердца.
Но она, кажется, нисколько не смущалась своей участи. И в этом первом, самом главном её качестве уже чувствуется личность не просто умная, а цельная, способная прожить удивительную жизнь, рано повзрослеть: не требовать себе отдельного прожектора, а делать своё дело в полумраке.
Однажды ты спросил – как выглядит судьба?
Историк искусства, американист — профессия по тем временам почти экзотическая. Америка оставалась «той» стороной, и изучать её живопись было не просто смело, но и несколько одиноко. Она окончила истфак МГУ — школа, старая, фундаментальная. Потом был Пушкинский музей, где она водила экскурсии. В этой детали есть что-то трогательное: молодая женщина терпеливо рассказывает о классиках, о Рембрандте или Тициане, а вечером садится за стол и пишет об Эндрю Уайесе или Уистлере.
Потом — ВНИИ искусствознания, сектор классического искусства Запада. Защита кандидатской в тридцать два года. Статьи, одна за другой: о Уайесе, о Уистлере, об американских примитивистах семнадцатого-девятнадцатого веков, о «школе мусорных вёдер» Роберта Генри, о сумрачном гении Эдварде Хоппере. Читаешь необычный список и понимаешь: перед тобой не ученица, не подмастерье — перед тобой зрелый, самостоятельный ум.
"Однажды ты спросил – как выглядит судьба?
Я, подивившись странному вопросу,
промолвила: «Она простоволоса,
изнурена, устала и слаба.
Представь, унылой, пыльною тропою
с неотвратимой силою тупою
идёт безумица, а следом мы толпою.
И наша исступлённая мольба
в ней разума и чувств не пробуждает.
Она, глазными бельмами блуждая,
бредёт, незряче вглядываясь вдаль,
неведомо зачем, давно забыв – куда.
Но дан и ей утешный, редкий дар.
Скажи мне, кто от дурочки добился
любви? Кто ко греху склонил, шутя?
За платье ветхое оборванной дебилки
рукою крошечною держится дитя..."
Она не пересказывала чужие книги. Она открывала для русского читателя целый материк.
Зимой 1978-го она уехала на стажировку в США. Собирала материал для книги. Много идей, но... Не случилось.
Она умерла в тридцать три года. В возрасте Христа.
"Я не желаю умереть во сне,
или в наркозе, или без сознанья.
Уйти, как провалиться в душный снег –
без памяти, без голоса, без знака."
Нагибин когда-то написал о женщине, о том, как жизнь обрезает крылья на взлёте. Здесь то же, но иное: крылья были расправлены. Научные статьи. Защищена диссертация. Начата большая научная работа. Но главное — остались стихи. Мудрые.
При жизни она опубликовала их только однажды — в 1963 году. Девятнадцатилетняя девочка, студентка, напечатала стихи — и замолчала на семнадцать лет. А потом, уже после смерти, вышли и «День поэзии-80», и книга «Очерки об американской реалистической живописи», и — самое сокровенное — «Стихи и письма».
Вот ведь как бывает: учёный-американист, искусствовед, автор серьёзных монографий — и вдруг стихи.
Стихи – откровение и мольба.
Вот о больных детях:
"Как рано пожелтевший лист,
до срока предсказавший осень,
они есть вечный знак вопроса –
ужель Господь несправедлив?
Когда болезнь их отмечает
своей ласкающей рукой,
отрада тихого прощанья –
им как награда и покой."
Лирические, тонкие, добрые, женские — в самом высоком смысле этого слова. И письма. Эпистолярный жанр умер вместе со старым миром, но в её письмах — дыхание живой души, не желающей укладываться в прокрустово ложе диссертаций. Пересказывать их не этично, поэтому только стихи.
Поэты не приходят в одиночку
Судьба с налётом трагической недосказанности, — это главное в Елене Матусовской, а не то, что она «дочь известного поэта». И даже не то, что она «талантливый искусствовед». Главное — она была свободна. Свободна от тени отца, от идеологических запретов, от страха быть неуслышанной. Она делала то, что считала нужным: изучала американскую живопись, когда это было не модно; писала стихи, которые никто не просил почитать, работала экскурсоводом, не стыдясь скромной должности, зная, что за это платят копейки.
И когда уходила — в тридцать три, в том самом возрасте, который стал мифическим рубежом для стольких русских художников и поэтов, — она успела оставить после себя не громкую славу, а мысли.
Возвращаюсь к Нагибину. В одном из очерков есть мысль: человек измеряется не тем, сколько он прожил, а тем, что он успел понять и передать другим. Елена Матусовская прожила мало. Но она поняла много. И передала — в статьях, в стихах, в письмах, в самой своей тихой, мужественной, светлой судьбе.
Тень отца не затемнила её. Потому что она сама была — светом. Пусть неярким, негромким, но настоящим. Таким, который не гаснет.
О себе и об отце она написала метафору, такую ясную и понятную...
"Поэты не приходят в одиночку.
Как страшно с наступленьем темноты
незащищённо чувствовать спиною
враждебное зиянье пустоты.
В созвездии навек находит место
и яркая, и малая звезда.
И только одинокая комета,
поранив небо, сгинет навсегда.
Лишь так даётся века покоренье,
когда, пластая крылья на лету,
вожак ведёт по курсу поколенье, –
и даже слабый держит высоту."
В 33 она умерла от рака лёгких.Отец ее безумно любил. Он завещал быть похороненным рядом с ней...
Теперь они вместе, на века.