В ресторане «Сакура» царила та особенная, навевающая дремоту тишина, которая, несмотря на изрядное количество посетителей, с каждой минутой становилась всё более гнетущей. Из динамиков едва слышно лилась незатейливая японская мелодия, а пара официанток бесшумно сновала между столиками, разнося заказы. Борис, опершись локтем на стол и подперев голову рукой, наблюдал за ними без малейшего интереса, то и дело с трудом подавляя зевоту. Он время от времени бросал взгляд на экран мобильного, надеясь увидеть пропущенный звонок или хотя бы короткое сообщение, однако от Лиды по-прежнему не приходило никаких вестей.
— Вам что-нибудь принести? — снова обратилась к нему официантка, громко и смачно жуя жвачку.
— Принесите воды, — попросил Борис, поморщившись от этого звука. — И прекратите, ради всего святого, чавкать. Это просто невыносимо.
Официантка обиженно фыркнула и, не удостоив его ответом, удалилась, даже не подумав вернуться с заказом. Стакан так и остался пустым. Борис уже собрался возмутиться столь вопиюще отвратительным обслуживанием и устроить нерадивой девушке разнос, как вдруг входная дверь ресторана отворилась, и на пороге появилась женщина. В руках она держала небольшую картонную коробку, а на груди у неё висела самодельная табличка.
— Добрые люди, помогите, кто сколько может, на лечение дочки, — заученно забормотала она, робко переходя от одного столика к другому. — Хоть десять рублей, пожалуйста. Спасибо вам, и да благословит вас Бог.
Отдыхающие опускали в её коробку деньги — кто охотно и с сочувствием, кто с едва скрываемым пренебрежением, а кто и вовсе стыдливо отворачивался, делая вид, что не замечает несчастную. Женщина благодарила каждого тихой, виноватой улыбкой и то и дело вытирала набегавшие слёзы простым носовым платком. Борис тем временем уже достал из кармана бумажник и терпеливо ждал, когда она подойдёт к нему.
— А ну-ка вон отсюда! — неожиданно накинулась на попрошайку уже знакомая ему жующая официантка, преградив ей путь. — Нечего людям отдыхать мешать! Сейчас полицию вызову, мигом улетишь!
— Да я же ничего плохого… — растерянно начала было женщина, но договорить ей не дали.
— Убирайся, я сказала! — прорычала девушка, не на шутку разозлившись. — Пошла прочь отсюда, побирушка!
С этими словами она схватила незнакомку за плечи и грубо толкнула в сторону выхода. Женщина не удержалась на ногах, с размаху упала на пол, и содержимое её коробки с грохотом рассыпалось по плиточному полу. Всхлипывая и продолжая утирать слёзы, она бросилась на четвереньки собирать разлетевшиеся монеты и купюры, что-то отчаянно шепча себе под нос.
Терпение у Бориса лопнуло окончательно. Едва сдерживая бурлившую внутри ярость, он мгновенно вскочил и кинулся к упавшей женщине на помощь.
— Ты вообще понимаешь, что творишь? — зарычал он на официантку, сверля её тяжёлым взглядом. — Под суд захотела пойти?
Девушка скривилась в какой-то странной полуулыбке-полуоскале и уже собралась было гордо удалиться, но Борис железной хваткой вцепился ей в плечо, не давая сделать и шагу.
— А ну-ка пойдём, поговорим, — процедил он сквозь зубы, увлекая упирающуюся официантку за собой. — Живо пошли, я кому сказал.
Задержавшись на секунду рядом с сидевшей на полу женщиной, он на ходу выхватил из бумажника целую пачку купюр и бросил прямо в её коробку, а затем подтолкнул свою пленницу дальше, в сторону подсобных помещений. Официантка истошно заверещала и даже попыталась укусить его за руку, но крупный кулак Бориса, мгновенно оказавшийся прямо перед её лицом, мигом остудил весь её пыл.
Он втащил девушку в свой кабинет и, не церемонясь, толкнул на диван. Официантка, наконец осознав, где она находится и кто перед ней стоит, побледнела так, что стала похожа на изящную вазу из слоновой кости, украшавшую его письменный стол. Она подняла на Бориса жалобный, полный ужаса взгляд.
— Да я же не знала… — запричитала она, ломая руки и всем видом изображая раскаяние. — Честное слово, я не хотела. Я же не специально.
— Чего ты не знала? — рявкнул Борис, перебивая её. — Что конкретно ты не хотела делать?
Ресницы девушки предательски задрожали, губы обиженно затряслись. Борису совершенно не хотелось выслушивать её слёзные стенания, поэтому он решил не затягивать этот спектакль и перешёл сразу к вынесению приговора.
— В общем, так, — устало бросил он, прикрыв на мгновение глаза рукой. — Ты уволена. Сейчас же. И пошла отсюда вон, чтобы я тебя больше не видел.
— Я правда не знала… — повторила официантка, в отчаянии глядя на него. — Простите меня, пожалуйста. Я тут всего третью смену работаю, ещё не освоилась толком.
— Ну вот и не работаешь уже, — зло усмехнулся Борис. — Иди лучше дворы подметай или заборы крась. А я лично прослежу, чтобы ни одно приличное заведение тебя к себе больше не взяло. Это я тебе гарантирую.
Убитая горем девушка, сгорбившись так, словно превратилась в дряхлую столетнюю старуху, молча, не проронив больше ни слова, выскользнула из кабинета. Борис остался один. Тот самый чудесный летний вечер, на который он возлагал столько надежд, был безнадёжно и безвозвратно испорчен.
За окном, нарушая тишину, уныло и протяжно пиликал уличный скрипач, наигрывая какую-то тоскливую мелодию. Две здоровенные вороны отчаянно дрались за место на ветке старой берёзы, а неподалёку небольшая группа девчонок возилась с грязным бездомным щенком. Борис обессиленно откинулся на спинку кресла и перевёл взгляд на фотографию Лены, своей покойной жены. Там же, на тумбочке рядом с рамкой, всё ещё лежала так и не дочитанная ею книга рассказов Кинга — он забрал её из больницы в тот самый день, когда Лены не стало. Пустота и щемящая скорбь с новой силой заполнили его душу.
Он снова вспомнил о Лиде, той самой официантке из другого ресторана, и в который раз задумался: правильно ли он поступает, что встречается с ней? Размышления прервал тихий, едва слышный стук в дверь. На пороге появилась хостес Надежда — женщина лет сорока, всегда спокойная и рассудительная.
— А, это вы… — слабо улыбнулся мужчина, увидев её. — Что-нибудь случилось?
— Борис Семёнович, там Олеся… — Надежда низко опустила голову, не решаясь поднять глаза. — Она рыдает навзрыд, говорит, что вы её выгнали. Ну, может, не стоило так круто? Она ведь совсем недавно к нам устроилась. Я сама за неё поручилась. Её муж бросил, с ребёнком одним осталась. Ей же выживать как-то надо. Она последние деньги на медкомиссию потратила, чтобы санкнижку получить. Ну пожалуйста, Борис Семёнович…
Он усмехнулся, покачал головой и медленно поднялся с кресла.
— Надя, милая моя, — начал он спокойным, даже равнодушным тоном, не предвещавшим, впрочем, ничего хорошего. — У меня три заведения. Три. И ни в одном из них до сегодняшнего дня ничего подобного даже близко не случалось. Всякое, конечно, бывало: и хамство, и мелкое воровство. Но чтобы выгнать незнакомую женщину на улицу, да ещё и так жестоко — это, извини меня, за гранью добра и зла. Тут сам Стивен Кинг отдыхает.
— Я всё прекрасно понимаю, — торопливо закивала Надежда. — Но Олеся… она обещает всё исправить. Я за неё ручаюсь. А если нет — значит, я уйду вместе с ней.
Она подняла лицо, и в её глазах полыхнул холодный отсвет решимости.
— Ну и дела… Ладно, чёрт с вами, — махнул рукой Борис, смягчаясь. — Пусть остаётся. Но только с одним условием.
— С каким? — с надеждой спросила Надежда.
— Пускай извинится перед той женщиной. И накормит её ужином за счёт заведения. Вот без этого — никак.
Надежда, воспрянув духом, энергично закивала, широко улыбнулась и бросилась к двери.
— Ой, Борис Семёнович! — неожиданно вспомнила она, уже взявшись за ручку. — Там это… Девушка вас дожидается за вашим столиком.
— Спасибо, — кивнул он. — Иди работай.
Борис тщательно поправил перед зеркалом галстук, пригладил непослушные волосы и на всякий случай пару раз прыснул в рот освежителем дыхания. Волнуясь, точно школьник на первом свидании, он степенно прошествовал обратно в зал, где и присоединился к скучавшей в ожидании Лиде. Девушка задумчиво листала меню, машинально накручивая на палец длинный каштановый локон, и делала это с таким усердием, что не сразу заметила подошедшего Бориса.
— Как здесь всё дорого, — заметила Лида, наконец поприветствовав его лёгким кивком. — Я уже заказала для нас вот эту лапшу с рыбой и какой-то десерт. Надеюсь, ты не против.
— А из напитков что будем брать? — поинтересовался он, усаживаясь напротив.
— Я бы с огромным удовольствием выпила бокал вина, но мне сегодня за руль, — вздохнула Лида.
— Ну и что с того? — возразил Борис, ободряюще улыбнувшись. — Такси, знаешь ли, ещё никто не отменял. Да и ужин, считай, за счёт заведения. Грех не воспользоваться таким щедрым предложением, тебе не кажется?
Он подозвал всё ещё заплаканную Олесю, которая уже вернулась за стойку, и жестом попросил её принять заказ. Лида с недоумением перевела взгляд с официантки на Бориса, явно ожидая объяснений.
— Да так, небольшое чрезвычайное происшествие, — неохотно пояснил Борис, отмахиваясь от расспросов. — Не бери в голову, пустяки.
Лида, всегда отличавшаяся покладистым характером и привыкшая не лезть в чужие дела, последовала его совету и больше не задавала лишних вопросов. Между ними постепенно завязалась непринуждённая беседа. Девушка, как обычно, пространно и сбивчиво рассказывала о своих делах: о внезапно заболевшей кошке, о соседе сверху, который во второй раз за месяц затопил квартиру, о бесконечных проблемах на работе. Борис лишь вежливо улыбался и изредка кивал, вставляя в нужных местах ничего не значащие фразы-поддакивания.
Вскоре Лиде эта светская болтовня порядком наскучила. Быстро расправившись с едой, она с тоской уставилась в окно, за которым медленно опускался тёплый летний вечер.
— Может, пойдём прогуляемся? — неожиданно предложила девушка, оживляясь. — На улице такая чудесная погода. Можно в сквер сходить, или ещё куда-нибудь, если хочешь.
— Хочу, — тут же согласился Борис, обрадовавшись смене обстановки. — Действительно, что-то здесь душновато стало. Развеяться бы точно не помешало.
Он галантно помог Лиде выбраться из-за стола и терпеливо дождался, пока она наденет своё легкое пальто. У самого выхода из ресторана его забытый на столе телефон неожиданно пронзительно зазвонил, привлекая внимание оставшихся гостей.
— Извини, на секунду, — быстро бросил Борис и кинулся к аппарату, поднося трубку к уху.
— Кто это? Что случилось? — воскликнул он, услышав чей-то взволнованный женский голос. — Алло? Плохо слышно вас! Валентина Петровна? Это что ещё за Валентина Петровна?
Он выскочил на крыльцо и, поднявшись на балкон второго этажа, встал у перил, надеясь таким образом поймать более устойчивый сигнал. Лида осталась ждать его внизу, у входа.
— Что? Что вы сказали? — прокричал Борис в трубку, чувствуя, как внутри нарастает леденящий ужас. — Вы кто, ещё раз? А, заведующая лагерем… Так что с Мариной?
Борис внезапно побледнел так, что его лицо стало пепельно-серым, и едва удержался на ногах, судорожно вцепившись в перила. То, что он услышал в следующую секунду, полоснуло по сердцу острее раскалённого лезвия. Он молча дослушал собеседницу до конца и, шатаясь, как смертельно пьяный, на негнущихся ногах спустился обратно вниз.
— Дочка… — выдавил он из себя, глядя на Лиду остановившимися глазами. — Марина в больнице… Мне срочно надо ехать.
Он поплёлся к своей машине, растерянно оглядываясь по сторонам, будто видел окружающее в первый раз.
— Дочка? — изумлённо переспросила Лида, догоняя его быстрым шагом. — Ты мне никогда о ней ничего не говорил, Боря. А что с ней стряслось?
— Надо ехать, только ехать… — повторил он, не отвечая на вопрос. — Плохо ей… очень плохо. Лена… нет, только не это, только не с ней…
— Погоди-ка, ты же выпил вино, — возразила Лида, заметив, как он нетвёрдой рукой тянется к ключам от замка зажигания. — Давай-ка лучше я сяду за руль. Так будет спокойнее.
Борис не стал спорить. Он молча кивнул, отдал ей ключи и плюхнулся на пассажирское сиденье. Лида быстро завела мотор и, пристегнувшись, повернулась к нему.
— Куда ехать-то? — спросила она, уже выруливая с парковки.
— В детскую больницу, Марину туда из лагеря доставили, — глухо ответил Борис. — Гони, пожалуйста, гони быстрее.
Он нервно ёрзал на сиденье, то и дело порываясь куда-то бежать, и совершенно забыл пристегнуть ремень безопасности. Лида, нисколько не заботясь о соблюдении правил дорожного движения, вдавила педаль газа в пол и помчалась в сторону детской больницы. На все её осторожные расспросы Борис лишь болезненно стонал и закатывал глаза, не в силах вымолвить ни слова. В какой-то момент его лицо вдруг вытянулось и застыло, став непроницаемым, как каменная маска. Лида больше не рискнула его тревожить и молчала до самого конца пути.
Борис, словно ураган, ворвался в приёмный покой и с ходу накинулся на дежурную медсестру с вопросами, перебивая самого себя. Его лицо меняло цвет с мертвенно-бледного на багрово-красный и обратно всего за несколько секунд. Руки заметно тряслись, а ноги отбивали нервную дробь по кафельному полу. Раскачиваясь вперёд и назад, он мерил шагами небольшое фойе, не находя себе места от беспокойства. Лида пристроилась на жёстком пластиковом стуле у стены и беспомощно наблюдала за ним, понимая, что ничем не может помочь.
— Ваша дочь сейчас на процедурах, — пояснила медсестра, положив трубку телефона и поднимая на него усталые глаза. — Присядьте, пожалуйста, и подождите немного. Скоро можно будет зайти.
— Да сколько можно ждать, в конце концов? — взмолился Борис, почти срываясь на крик. — Дайте же мне её увидеть! Что с ней вообще такое, я вас спрашиваю?
Медсестра лишь беспомощно развела руками и скорбно поджала губы, давая понять, что больше ничего не скажет. Положение спас спустившийся в фойе из отделения врач — невысокий, лысеющий мужчина в безупречно белом халате, который любезно вызвался их проводить.
— Вы только, пожалуйста, не волнуйтесь так, — поспешил успокоить доктор, видя состояние Бориса. — Девочка сейчас в хороших руках, клянусь вам.
Но Борис мгновенно уловил фальшивые нотки в его голосе и напрягся ещё сильнее.
— У неё был приступ, — продолжил врач, понизив голос. — Мы уже взяли все необходимые анализы и сейчас принимаем экстренные меры.
Борис, не в силах больше сдерживаться, резко толкнул врача к стене и, придавив рукой его горло, прошипел что-то нечленораздельное. Лида испуганно вскрикнула и зажала рот ладонью.
— Тише, тише, — прохрипел доктор, хватаясь за халат. — Успокойтесь, ради бога. Отпустите, мне больно, в конце концов.
Борис, смутившись собственной несдержанности, ослабил хватку и, как подкошенный, рухнул на ближайший стул, закрыв лицо руками.
— Ладно, — сказал врач, поправляя сбившийся халат и помятую рубашку. — Слушайте меня внимательно. Мы подозреваем опухоль головного мозга. Девочку доставили к нам в крайне тяжёлом состоянии: обезвоженную, почти в коматозном состоянии. Сейчас ей заметно лучше, но…
— Что — «но»? — не выдержал Борис, вскидывая голову. — Ну что ещё? Говорите уже толком, чтоб вас!
Врач тяжело вздохнул, присел рядом с ним на корточки и уставился в одну точку на стене.
— Я уже сказал всё, что мог, — ответил он едва слышно. — Если наши худшие подозрения подтвердятся, прогноз, к сожалению, будет неутешительным. И вам, и нам остаётся только верить в лучшее и надеяться на чудо.
— Ага, легко вам говорить… — горько вздохнул Борис, сжимая кулаки. — Я не так давно жену похоронил. Понимаете вы это? Вы представляете, что со мной сейчас происходит?
Тяжело переступая ватными, почти не слушавшимися ногами, Борис наконец переступил порог палаты, где лежала его Марина. Девочка, устроившись поудобнее на больничной койке, самозабвенно играла с несколькими куклами, разложенными поверх одеяла.
— Папа! — радостно воскликнула она, завидев отца, и её лицо озарилось искренней улыбкой. — Смотри, какие мне тут игрушки подарили! Это тётя Надя, медсестра, принесла. Она делает уколы, которые совсем-совсем не больные. Почти как мама когда-то.
Борис мягко пожал маленькую, хрупкую ладошку дочери и бережно пригладил её светлые, точно у матери, волосы. Марина была удивительно похожа на Лену: те же слегка раскосые глаза с задорным блеском, те же веснушки, густо рассыпанные по носу и щекам, тот же озорной, чуть лукавый взгляд. Не в силах больше выдерживать это мучительное сходство, Борис резко отвернулся к Лиде, и в его глазах предательски блеснули непрошеные слёзы.
— Это тётя Лида, — с трудом выдавил он из себя, представляя дочери свою спутницу. — Помнишь, я тебе о ней рассказывал?
— А ты очень красивая, — оценивающе произнесла девочка, внимательно разглядывая Лиду. — Как моя мама. Скажи, а ты станешь моей новой мамой?
Лида смущённо покраснела, опустив глаза, и растерянно пожала плечами.
— Ну, возможно, — пробормотала она, не зная, что ответить на такой прямой вопрос. — А почему бы и нет, в конце концов? А ты сама как на это смотришь?
— А ты читаешь на ночь сказки? — с хитринкой в голосе поинтересовалась Марина. — Мама всегда мне их читала перед сном. Про Бабу-ягу и Кощея Бессмертного, про Царевну-лягушку, про Элизу и её братьев-лебедей… Ты такие знаешь?
— Я просто обожаю сказки, — с неподдельным придыханием ответила Лида, тепло улыбнувшись. — В следующий раз обязательно принесу с собой книжку и с огромным удовольствием тебе почитаю. Хочешь?
Она ласково взлохматила голову Марины и, поднявшись, отошла к окну, за которым медленно угасал хмурый вечер. Внизу, на пустынном тротуаре, какая-то маленькая девочка, примерно ровесница Марины, ловко жонглировала тремя разноцветными мячиками, тихо напевая себе под нос незамысловатую песенку. Время от времени прохожие останавливались полюбоваться на неё и бросали в стоявшую рядом небольшую картонную коробку мелкие монеты.
Увлёкшись этой неожиданной уличной сценой, Лида совсем не расслышала тихого разговора отца с дочерью и опомнилась лишь тогда, когда в палату стремительно вошёл лечащий врач Андрей Андреевич и вежливо, но настойчиво попросил посетителей покинуть комнату.
— Мы обязательно ещё придём, — пообещал Борис, задержавшись на пороге на несколько секунд.
— Ты главное, пап, ты только… — Марина доверчиво посмотрела на него блестящими глазами. — Я не умру, правда. Я с тобой останусь. Навсегда.
Борис, не выдержав, впился зубами в кулак и пулей вылетел из палаты, едва сдерживая рвущийся наружу крик. Лида, поддерживая его под руку, осторожно вывела мужчину на больничное крыльцо и помогла усесться в машину.
— Знаешь, — начала она тихо, положив тёплую ладонь ему на плечо. — У моего папы лет пять назад обнаружили рак желудка. Он тогда очень много пил после смерти мамы, влез в огромные долги, весь извёлся просто. Соседи несколько раз вытаскивали его с того света: то он в петлю лез, то отравиться хотел, сил никаких не было смотреть на это. А когда ему поставили страшный диагноз, он вдруг безумно захотел жить. Звонил мне по десять раз на дню, умолял приехать, поговорить, всё плакал и просил прощения за всё, что натворил. А я уже мысленно с ним простилась, похоронила его заживо, представляешь? Ну что мне ещё оставалось делать? У него было такое жуткое, почти чёрное лицо, даже глаза потеряли всякий цвет. Перед самой операцией, последней, на которую уже никто не надеялся, его сослуживец и лучший друг внезапно погасил все долги отца. Вот так просто взял и внёс всю сумму до копейки — почти пять миллионов, можешь себе представить? И папу блестяще прооперировали. Правда, удалили при этом почти половину желудка, но он остался жив. И вот теперь он живёт в деревне, разводит гусей с утками, каждое утро ходит на рыбалку и радуется каждому новому дню. Он так любит жизнь сейчас, потому что точно знает: чудеса случаются. Даже когда в них уже никто не верит.
Борис поднял на неё покрасневшие, полные слёз глаза и молча кивнул.
— Случаются, — глухо повторил он, словно пытаясь убедить в этом самого себя. — Обязательно случаются.
— И я почему-то твёрдо верю, что с Мариной ещё не всё потеряно, — мягко улыбнулась Лида, сжимая его руку. — Понимаешь, у меня такое странное предчувствие, что всё обойдётся.
Она подождала ещё несколько минут, давая Борису возможность прийти в себя, а затем машина, осветив пустынную вечернюю улицу яркими фарами, плавно двинулась в обратный путь.
Несмотря на то, что Борис всей душой цеплялся за надежду на лучший исход, состояние дочери день ото дня ухудшалось всё сильнее и стремительнее. Вскоре Марина уже не могла самостоятельно подниматься с постели из-за мучительных, разрывающих головных болей и подолгу не приходила в себя после коротких периодов забытья. Она с трудом узнавала отца, приходившего к ней каждое утро и просиживавшего у кровати до самого вечера. А вот Лиду девочка неизменно принимала за свою маму, с упоением слушая, как та читает ей старые добрые сказки, захлёбываясь слезами. Страницы потрёпанной книги, принесённой Лидой из дома, пропитались влагой насквозь, и некоторые слова уже невозможно было разобрать. Тогда Лида рассказывала знакомые с детства истории по памяти, низко склоняясь над больничной койкой и стараясь, чтобы голос её не дрогнул.
На исходе последнего месяца лета лечащий врач Андрей Андреевич попросил Бориса и Лиду зайти к нему в ординаторскую, чтобы объявить своё непростое, выстраданное решение.
— Боюсь, — голос доктора заметно дрожал и вибрировал, как перетянутая до предела струна, готовая вот-вот лопнуть. — Боюсь, мы здесь не можем обеспечить ей должного ухода и необходимого лечения. Девочку нужно срочно переводить в специализированную клинику для онкобольных.
— Но вы же сами говорили… — снова, как и в первый раз, набросился на него Борис, сжимая кулаки. — Вы говорили, что будет операция, что вы поможете ей, поставите на ноги!
— Я не могу, — твёрдо, почти жёстко отрезал доктор, мягко отодвигая его от себя. — Я просто не решусь на такое. Если что-то пойдёт не так… я этого не переживу. А в той клинике, куда я вас направляю, работает мой хороший друг, настоящий специалист с огромным стажем. Он на ноги поставил уже несколько безнадёжных пациентов, которых отказывались лечить везде. И я искренне верю, что для вас это самый лучший…
— Марина — не безнадёжный пациент, она мой ребёнок! — зарычал Борис, едва сдерживая рвущуюся наружу ярость. — А ты, старый болван, полтора месяца кормил меня пустыми обещаниями! Баснями про выздоровление пудрил мозги, а теперь, когда дело дошло до дела, заднюю даёшь! Да какой же ты после этого врач, скажи на милость? Тебя судить мало! Тебя убить мало за такие слова!
— Я прекрасно понимаю ваше состояние, — угрюмо ответил Андрей Андреевич, тяжело опустившись на стул и уставившись в пол. — Но поймите и вы меня: я не Бог и не чудотворец. Однажды, много лет назад, я взял на себя слишком большую ответственность… и тогда у меня на столе умерла девочка, ровесница вашей дочери. Я до сих пор не могу себе простить, как переоценил тогда свои силы. И я больше никогда не пойду на такой риск.
— Ага, понятно, — с горькой усмешкой процедил Борис. — Значит, теперь ты решил переложить всю ответственность на другого. На своего драгоценного друга. Хочешь просто отфутболить мою дочь, как какой-то ненужный хлам, и спрятать её подальше с глаз долой, чтобы самому не мучиться?
Андрей Андреевич терпеливо, не перебивая, выслушал эту оскорбительную тираду и с достоинством, но тяжело склонил голову.
— Я сделал всё, что было в моих силах, — едва слышно произнёс он. — Всё, что позволяла моя совесть и моя квалификация. И послезавтра вашу дочь переведут в другое место. Простите меня, если сможете.
Борис, дрожа от смеси негодования, страха и бессильной злобы, молча развернулся и побрёл обратно в палату. Лида шла за ним следом, лихорадочно подыскивая нужные слова утешения, но они, как назло, совсем не приходили на ум.
— Пап, — тоненьким, осипшим от долгого молчания голосом поприветствовала вошедших неожиданно бодрая и даже подвижная Марина. — Вы у врача были? Ну что он сказал? А когда меня наконец выпишут отсюда?
— Скоро, милая, — соврал отец, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Очень скоро, и мы поедем домой. Все втроём.
— Эх, — с неподдельным, почти взрослым сожалением вздохнула девочка. — Значит, я больше никогда не увижу Полину.
Борис настороженно переглянулся с Лидой и снова перевёл взгляд на дочь.
— Какую ещё Полину? — осторожно спросил он.
— Ну, фокусницу, — ответила Марина, не моргнув глазом. — Она там, на улице, живёт. Вон за теми гаражами, знаешь?
Девочка с трудом, но решительно приподнялась на кровати и вытянула руку в сторону окна, указывая на старые, приземистые строения из выцветшего красного кирпича, что теснились на территории давно заброшенной промзоны.
— Она умеет вытаскивать монетки прямо из ушей, — продолжала Марина самозабвенно, с восторгом в глазах. — А ещё делает вот так: хлоп-хлоп глазами — и в пустой коробочке появляется живой жучок или красивая бабочка. Вам бы точно понравилось, честное слово! Прямо как в цирке, только намного круче и интереснее. Вот помнишь, пап, как мы с мамой ходили в цирк на представление? И она тогда так испугалась удава, который выполз из корзины. Было же весело, правда?
— Да, помню, — рассеянно согласился Борис, лихорадочно переваривая услышанное. — Но откуда ты вообще знаешь про эту девочку? Может, тебе всё это просто приснилось или ты сама придумала?
— Ой, вот ещё, — обиженно надула губы Марина. — Она сама мне всё это показывала, своими глазами видела. Поля забирала меня сюда, через трубу, по ночам, и показывала свои фокусы. А потом, когда я засыпала, она тихонько уходила обратно. У меня, кстати, кое-что есть на память.
Марина запустила маленькую руку под подушку и осторожно достала оттуда обычный спичечный коробок. Внутри, на тонком слое ваты, лежал уже совсем неживой, застывший майский жук. Борис, взяв коробок и потрогав жука пальцем, хотел было просто выбросить его в открытое окно, но Марина решительно остановила его жестом.
— Поля может его оживить, понимаешь? — сказала девочка с неподдельной гордостью в голосе. — И он снова будет летать, как живой. Правда, правда, пап, я совсем не вру, честное пионерское! Ой, смотрите, вон она!
Марина, увидев в окне знакомый маленький силуэт, радостно замахала руками, но юная фокусница, увлечённая своим занятием, не обратила на неё никакого внимания. Её разноцветные мячики высоко реяли в воздухе, выписывая немыслимые, замысловатые фигуры, и всякий раз ловко возвращались прямо в руки, словно были намагничены. Марина повернула голову к отцу и посмотрела на него с хитрым, чуть лукавым прищуром.
— А можно она побудет со мной сегодня? — жалобно попросила малышка. — Ну пожалуйста, папочка, пусть она переночует тут, рядом со мной. Та Поля обещает, что не будет шуметь и мешать врачам.
Борис выглянул в окно и несколько минут молча наблюдал за танцующей на тротуаре фокусницей — такой маленькой, хрупкой и невероятно загадочной в сгущающихся сумерках.
— Ну ладно, — согласился он наконец после долгой паузы. — Пусть побудет, если тебе так этого хочется.
Он внимательно оглядел палату дочери, довольно уютную и почти неотличимую от обычной детской комнаты, и пришёл к выводу, что Марине и в самом деле не помешает компания её новой сверстницы. В конце концов, она лежала здесь уже почти пятьдесят дней, довольствуясь лишь редким общением со взрослыми, у которых вечно не хватало времени на долгие игры и разговоры. И всё же какая-то смутная, неясная тревога продолжала терзать его измученное сердце. Борис, решив проверить слова дочери, прихватил коробок с жучком и, зажав его в кулаке, решительно вышел на улицу.
— Ты, наверное, Поля? — спросил мужчина, приблизившись к девочке.
Фокусница, мгновенно спрятав мячики за спину, испуганно, но с достоинством кивнула.
— Вот, держи, это твоё хозяйство, — сказал Борис, протягивая ей спичечный коробок с засохшим насекомым.
Поля вдруг звонко рассмеялась, словно услышала отличную шутку, и загадочно покачала головой.
— А хотите, я покажу вам настоящий фокус? — неожиданно бойко спросила она, хитро прищурившись.
— Валяй, — пожал плечами Борис, раздираемый любопытством. — Показывай, если не шутишь.
Поля проворно схватила коробок, закрыла его покрепче и принялась энергично трясти, будто детскую погремушку.
— Вот, послушайте внимательно, — загадочным шёпотом предложила она, всё так же задорно улыбаясь. — Вы что-нибудь слышите?
Борис недоумённо поднёс коробок к уху и прислушался. Сначала не было слышно ровным счётом ничего, но спустя несколько секунд он явственно различил внутри тихий, едва уловимый скрежет и торопливо открыл крышку. Жучок энергично шевелил перепончатыми крыльями и длинными усами, выбрался наружу, расправил надкрылья и с громким жужжанием улетел прочь в тёплое летнее небо. Взрослые так и застыли на месте с открытыми ртами.
— Он же был совершенно дохлый! — воскликнул Борис, провожая насекомое изумлённым взглядом. — Я же сам видел! Как ты это сделала?
— Он всегда был живой, — спокойно возразила Поля, пожав плечами. — Просто вы сами поверили в то, что он мёртвый. В этом и заключается весь секрет настоящего фокуса.
— Ты вообще кто такая? — изумлённо прошептал мужчина, не веря своим ушам. — И откуда ты всё это умеешь? Кто тебя научил?
Поля уселась поудобнее на низкий покосившийся заборчик и принялась аккуратно убирать мячики в свою картонную коробку для пожертвований.
— Моя мама раньше работала в этой больнице медсестрой, — начала она свой неторопливый рассказ. — А папа был клоуном в цирке, представляете? Они оба погибли в аварии, почти год назад. Меня после этого отправили в детский дом, только мне там совсем не нравится. Там все всё время злятся, ругаются на меня и говорят, что я какая-то странная и не такая, как все. Один раз Гриша Соколов, самый противный мальчишка, столкнул меня с лестницы, и в тот же день он сам упал и ногу себе сломал. Так ему и надо, между прочим. А Татьяна Ивановна, наша главная воспитательница, сказала, что я приношу одни только несчастья, что у меня, мол, чёрный глаз и всё такое.
— О, мне кажется, это она просто глупая женщина, — пробормотал Борис, качая головой. — Эта ваша Татьяна Ивановна. А ты, Поля, просто очень несчастный, никому не нужный ребёнок. Послушай меня внимательно… если ты можешь делать такие вещи…
Он внезапно осёкся на полуслове и замолчал, не решаясь договорить. А Поля, подняв на него свои ясные глаза, понимающе и чуть грустно улыбнулась.
— Помочь Марине? — тихо спросила она, словно прочитав его мысли.
Борис шумно сглотнул застрявший в горле ком и быстрым, решительным шагом направился обратно к своей машине, не в силах вымолвить ни слова.
Андрей Андреевич медленно поднялся из-за стола, сделал шаг к шкафу с картами, но тут же снова обессиленно рухнул обратно на стул, словно ноги отказывались его держать.
— Я уже решительно ни в чём не уверен, — пробормотал он растерянно, проведя ладонью по лысеющей голове. — Здесь какой-то дурдом творится, честное слово. Сегодня утром мы нашли в палате вашей Марины Полину, дочку нашей покойной медсестры, представляете? И у этой девчонки в руках была мёртвая крыса. А потом Зинаида Павловна, наша санитарка, обнаружила в той же самой палате целую кучу дохлых тараканов под кроватью. Хотя буквально на днях у нас проводили полную дезинсекцию, у нас с этим всегда очень строго. И тут на тебе — целый выводок! Эй, вы куда это собрались?
Борис, не дослушав его до конца, со всех ног бросился в палату к дочери, переполошив своей внезапной суетой всю больницу. Марина, заплаканная и поникшая, сидела на широком подоконнике и безучастно смотрела на залитую осенним дождём улицу.
— Папа, Полину забрали, — всхлипнула она, вытирая слёзы кулачком. — Приехали какие-то полицейские и увезли её обратно в этот противный приют. Я теперь больше никогда её не увижу.
Борис подхватил дочь на руки, крепко прижал к груди и нежно поцеловал в лоб, чувствуя, как колотится её маленькое сердечко.
— Увидишь, обязательно увидишь, — прошептал он ей на ухо. — Я тебе обещаю.
— Правда? — не поверила Марина, поднимая на него заплаканные глаза.
— Правда, — твёрдо подтвердил Борис, улыбнувшись сквозь навернувшиеся слёзы. — Ну давай, собирайся потихоньку, поедем домой. Хватит с нас больниц.
Марина, мгновенно позабыв про печаль, спрыгнула на пол и принялась радостно танцевать и кружить своих кукол по всей палате.
— Домой! — завопила она, жонглируя игрушками, точь-в-точь как Поля своими мячиками. — Наконец-то домой!
Борис же смотрел на неё и никак не мог понять: смеяться ему от счастья или плакать от облегчения.
Поля, прижимая к груди старого, потрёпанного плюшевого медведя, робко переступила через порог дома Бориса и замерла в нерешительности, боязливо оглядывая незнакомую обстановку. Марина, будто только и ждавшая этого момента, с радостным визгом кинулась встречать подружку, и обе девочки, громко смеясь, тут же упали прямо на пол, обнявшись. Лида, выйдя на шум из кухни, вытерла фартуком испачканные в муке руки и радостно хлопнула в ладоши.
— Так, девчонки, хулиганить будете потом, — призвала она их к порядку строгим, но весёлым голосом. — А сейчас быстро мыть руки — и за стол. Торт у меня почти готов, осталось только свечи поставить. А суп и второе, между прочим, уже давно остывают, так что поторопитесь.
Борис, стянув на пороге ботинки и с брезгливостью отлепив от подошвы раздавленную гусеницу — откуда она только взялась в чистой прихожей? — поймал за руку убегающую Полю и мягко придержал её.
— Как ты это сделала? — спросил он вполголоса, когда они остались в прихожей наедине. — Кто тебя всему этому научил, Поля? Ну, тому фокусу с жуком?
Поля осторожно, двумя пальцами, перехватила гусеницу, всё ещё прилипшую к ботинку Бориса, и бережно подула на неё. Изумлённый мужчина собственными глазами увидел, как несчастное раздавленное насекомое вдруг зашевелилось, вытянулось и медленно поползло по её маленькой ладони, будто и не было никакой травмы.
— Не знаю, — вздохнула Поля, слегка пожав плечами. — Само как-то получается, понимаете? Как фокус, честное слово. Папа мой, царство ему небесное, всегда говорил, что настоящий фокус получается только тогда, когда тот, кому ты его показываешь, искренне верит в чудо. А на самом-то деле, говорил он, никакого чуда нет. Есть только ловкость рук и немного внимания.
Она хлопнула в ладоши, и когда убрала руки, на них не осталось никаких следов ни гусеницы, ни той грязи, что только что была. Поля виновато улыбнулась и осторожно коснулась его щеки прохладными пальцами.
— Она уже давно превратилась в красивую бабочку, — загадочным, чуть насмешливым тоном сказала девочка. — Сидит сейчас где-нибудь на цветочке и пьёт сладкий нектар, радуется жизни. Может, пойдём ужинать? А то ведь всё совсем остынет, и тётя Лида обидится, что мы не идём.
Борис молча взял её за маленькую, хрупкую ручку и послушно побрёл за ней на кухню, удивлённо и растерянно хлопая глазами, чувствуя, что жизнь его только что разделилась на «до» и «после».
Друзья! В наших каналах на MAX вас ждут новые рассказы:
Канал "ИСТОРИИ О НАС"
Канал "РАССКАЗЫ"
Канал "ЖИТЕЙСКИЕ ИСТОРИИ"