Белый потолок в мелкую дырочку — это последнее, что я должна была увидеть, если верить прогнозам Маргариты Павловны. Но я его видела. Дырочки складывались в созвездия, потом расплывались. В носу стоял тяжёлый, жирный запах хлорамина. Так пахнет в отделениях, где смерть — это просто строчка в журнале дежурства.
Моя правая рука была прибинтована к шине. Пластиковая трубка капельницы мерно вздрагивала. Раз. Два. Три. Где мой таймер? На работе я всегда ставила его на пятнадцать минут, когда шёл процесс экстракции. Здесь время не имело значения, оно превратилось в липкий кисель.
— Очнулась, «красавица»? — Голос свекрови ударил в висок, как молоток по наковальне.
Маргарита Павловна сидела на табурете, аккуратно расправив юбку из тяжёлого крепа. Она всегда выглядела так, будто собиралась на приём в администрацию области, даже в шесть утра в реанимации. Синий халат, наброшенный на плечи, не скрывал её торжества.
— Пить... — мой голос был похож на шелест сухой листвы.
— Попьёшь ещё. Успеешь.
Она наклонилась ниже. От неё пахло «Красной Москвой» и чем-то приторно-сладким, аптечным. Тем самым отваром, который она влила в меня вчера вечером, приговаривая: «Пей, Иночка, от нервов первое средство, я сама собирала в Макарьеве».
— Степа за дверью. Плачет. — Она даже не пыталась имитировать сочувствие. — Сказала ему, что у тебя сердце не выдержало. Ну, ипотека, работа твоя эта собачья в лаборатории... Бывает. Кто ж проверит?
Я попыталась пошевелиться, но тело было чужим. Тяжёлым, как мокрый мешок с песком. В голове вспыхнула картинка: вчера, 19:40. Я стою у раковины. Маргарита Павловна подаёт мне кружку. Вкус странный — горький, с привкусом миндаля, но не миндаль.
— Инна, слушай меня внимательно. — Она достала из сумочки сложенный лист. — Ты сейчас подпишешь согласие. Степа завтра же оформит переуступку на меня. Тебе всё равно сейчас не до выплат, а квартира — дело семейное. Негоже, если она в банк уйдёт, когда ты... ну, сама понимаешь.
— Маргарита... Павловна... — я сглотнула вязкую слюну. — Это же аконит.
Она на мгновение замерла. Глаза за стёклами очков сузились.
— Ты всегда была слишком умной, Иночка. Эксперт, мать твою. Химик. Вот и дохимичилась. Подписывай. Ручку я подержу.
— Где Степа? — я попыталась крикнуть, но получился хрип.
— Степа делает то, что я сказала. Он всегда делает то, что я говорю. Он думает, ты умираешь от инфаркта. А если ты сейчас подпишешь — я, так и быть, позову врача. Скажу, что тебе лучше. А не подпишешь — ну, реанимация дело такое... Сбой аппаратуры.
Она знала, на что давить. Моя зарплата в Центре судебных экспертиз — 48 тысяч. Ипотека — 42. Мы тянули её только вдвоём. Если я «уйду» — Степа не справится. Маргарита Павловна всё просчитала. Кроме одного.
Профессиональная деформация — это когда ты не можешь просто вылить подозрительную жидкость в унитаз.
Вчера, когда она вышла в туалет, я не выпила всё. Треть кружки я слила в чистую баночку из-под детского питания — она стояла на столе, я в ней приправы держу. Слила и спрятала в морозилку, за пакет с пельменями. Автомат. Привычка. Пять лет работы с вещдоками не пропьёшь.
— Ключи... — прошептала я.
— Что «ключи»? — она жадно подалась вперёд.
— У меня в сумке... ключи от сейфа... Там документы.
Я врала. В сейфе у меня лежали только старые квитанции и мой талисман — старый механический таймер «Секунда», который я забрала из дедовской лаборатории. Но она не знала.
— Где сумка? — Маргарита Павловна выпрямилась. — Она в гардеробе. Я сейчас.
Она вышла, чеканя шаг. Я осталась одна. В боксе №4 было тихо, только капельница вздрагивала. Раз. Два. Три.
Мне нужно десять минут.
Если Роман получил моё сообщение, он уже должен быть здесь. Я успела отправить его вчера, в 20:15, когда почувствовала, что кончики пальцев немеют. Короткое: «Рома, проверь морозилку. Банка с синей крышкой. Срочно».
Дверь бокса открылась. Но это была не свекровь.
Это был Степа. Мой муж. Он выглядел жалко. Плечи опущены, лицо серое, в руках — одноразовый стаканчик с кофе.
— Инка... — он подошёл к кровати. — Мама сказала, тебе совсем плохо.
Я посмотрела на него. На человека, с которым прожила пять лет. Который знал, что у меня нет проблем с сердцем. Который видел, как его мать вливала в меня этот «отвар».
— Степа... — я нашла силы схватить его за рукав. — Позови врача. Сейчас.
— Мама сказала не беспокоить... она пошла за лекарством... — он отвёл глаза.
Он всё знал.
Не знал, что в отваре яд, возможно. Но он знал, что мать «решает вопрос». И он разрешил ей это делать. В этот момент ипотека, три комнаты на улице Советской и наша общая кухня перестали существовать. Остался только белый потолок в дырочку.
— Степа, — я вцепилась в его руку так, что игла катетера больно уколола вену. — Если я сейчас не увижу дежурного... ты пойдёшь соучастником. Рома знает.
— Кто знает? — он вздрогнул. — При чём тут Ромка? Он же в прокуратуре, он вообще в районе...
— Он здесь, Степа.
В коридоре послышались голоса. Громкий, возмущённый голос Маргариты Павловны: «Вы не имеете права! Я родственница! Куда вы лезете?!»
И спокойный, низкий бас моего брата:
— Маргарита Павловна, присядьте. Степан, выйди в коридор.
Степан выскочил из палаты так, будто под ним загорелся пол. Он даже кофе свой оставил на тумбочке — бумажный стаканчик сиротливо дымился рядом с моей шиной.
В дверях появился Ромка. В своём вечном мятом пиджаке, с красными от бессонницы глазами. Он не был похож на героя из сериалов про ментов. Он был похож на человека, который полночи провёл в лаборатории, а потом ещё три часа гнал машину по разбитой трассе из Галича.
Он подошёл к кровати, не глядя на Маргариту Павловну, которая застыла в дверном проёме. Она тяжело дышала, её лицо пошло некрасивыми пятнами цвета сырой говядины.
— Живая? — Ромка дотронулся до моего лба. Рука у него была холодная и пахла табаком.
— Живая... — я закрыла глаза. — Банку... нашёл?
— Нашёл. И банку, и шприц, который ты за плинтус засунула. — Он усмехнулся одними губами. — Эксперт ты мой. Подстраховалась.
— Что это значит? — Маргарита Павловна сделала шаг в палату. Её голос вернул себе командные нотки. — Роман Степанович, я требую объяснений! Что вы делаете в палате моей невестки в такое время? Инне нужен покой, у неё сердечный приступ!
Рома медленно обернулся. Он умел так смотреть — будто перед ним не человек, а протокол осмотра места происшествия. Без эмоций. Только фиксация фактов.
— Маргарита Павловна, — он достал из кармана полиэтиленовый пакет с зип-локом. Внутри тускло блестела та самая баночка с синей крышкой. — Аконит джунгарский. В народе — борец-корень. Крайне токсичен. Вызывает паралич дыхательного центра. Инне повезло, что она не допила. И что она — химик.
— Это... это наговоры! — Свекровь схватилась за край двери. — Я ей травки дала! У неё нервы! Вы что, меня обвиняете? Степа! Степа, ты слышишь, что он говорит?!
Степан стоял в коридоре, прижавшись спиной к стене. Его было видно через стеклянную вставку двери. Он не заходил. Он просто смотрел в пол.
— Степа! — сорвалась на крик Маргарита Павловна. — Скажи им! Ты же сам видел, как ей плохо стало! Сама она это... отравилась чем-то на своей работе! Надышалась своими реактивами!
— Маргарита Павловна, — Рома перебил её тихо, но она сразу замолчала. — Я не обвиняю. Я пока просто приехал навестить сестру. Но баночка уже побывала в нашей лаборатории. Предварительный анализ готов. Хотите дождаться официального запроса из следственного комитета?
Она открыла рот, закрыла. Её уверенность осыпалась, как старая штукатурка. Она вдруг показалась мне очень маленькой и дряхлой в этом своём синем халате.
— Я... я хотела как лучше, — пробормотала она. — Квартира... она же пропала бы. Степа один не потянет. Я хотела подстраховать...
— Подстраховать? — я приподнялась на локте, превозмогая тошноту. — Вы мне ручку в пальцы совали, когда я дышать не могла.
— Ты всё выдумываешь, — она вдруг выпрямилась, её глаза снова стали злыми. — Ты бредила. У тебя галлюцинации. Степа подтвердит. Да, Степа?
Муж вошёл в палату. Он посмотрел на мать, потом на меня, потом на пакет в руках Ромки.
— Мам... — он голос его дрогнул. — Зачем ты это сделала? Ты же сказала — это просто успокоительное...
— Идиот! — Маргарита Павловна с размаху ударила его по плечу сумочкой. — О тебе же думала! Ты же через месяц на улице окажешься! Ты же копейки получаешь!
Степан не защищался. Он просто стоял и принимал эти удары. В этот момент я поняла, что ипотека — это была меньшая из моих проблем. Я пять лет жила в ипотеке с человеком, который был всего лишь приложением к маминой сумочке.
— Значит так, — Рома убрал пакет в карман. — Сейчас сюда придёт дежурный врач. Инна напишет заявление. Или не напишет — это как она решит. Но вы, Маргарита Павловна, сейчас отдадите мне ключи от квартиры. От Инниной квартиры. И пойдёте домой. Своим ходом.
— Да как ты... — она задохнулась от возмущения. — Ты мне угрожаешь? Прокурор недоделанный! Да я на тебя жалобу напишу!
— Пишите, — Рома зевнул. — Главе областного СУ СК. Он мой однокурсник. Будет рад пообщаться.
Свекровь посмотрела на него, потом на меня. В её взгляде было столько ненависти, что мне стало холодно. Она не раскаивалась. Она была в ярости от того, что «план» сорвался из-за какой-то баночки.
Она выхватила из кармана халата связку ключей с моим брелоком — маленькой резиновой колбой — и швырнула их на пол. Ключи со звоном разлетелись под кроватью.
— Подавись своей квартирой, — выплюнула она. — Всё равно подохнешь. С такой-то печенью теперь.
Она развернулась и вышла, высоко подняв голову. Её каблуки застучали по линолеуму коридора. Твёрдо. Уверенно. Она не проиграла, она просто временно отступила.
В палате повисла тишина. Степан стоял у окна, теребя край шторы.
— Ин... — позвал он тихо. — Я не знал. Честно. Она сказала — просто капли... чтобы ты не психовала из-за банка.
Я смотрела на капельницу. Раз. Два. Три.
— Уходи, Степа.
— Куда? Ин, ну ты чего... Я же здесь, я рядом...
— Ты был рядом, когда она мне ручку в руку совала. Ты стоял за дверью.
— Я думал...
— Ты не думал. Ты ждал, чем закончится. — Я отвернулась к стене. — Ром, выведи его. Пожалуйста.
Рома молча положил руку Степану на плечо. Тот хотел что-то сказать, но, встретившись взглядом с моим братом, передумал. Они вышли.
Я осталась одна в боксе №4. Пахло хлоркой и моим холодным потом. Под кроватью лежали ключи. Где-то в морозилке, за пельменями, осталось пустое место от баночки.
Я выиграла квартиру.
Я не знала, как буду платить за неё одна. Не знала, сколько времени займёт восстановление — печень действительно «горела», и во рту стоял металлический привкус. Но я знала одно: завтра утром я попрошу медсестру принести мне мой телефон.
Мне нужно было заблокировать все карты. Ипотечный счёт был привязан к общему.
Через два часа меня перевели в общую палату. «Легко отделалась», — сказал врач, листая мою карту. Он не спрашивал, как яд попал в организм. В реанимации Костромы такие вопросы задают редко, если пациент не хочет отвечать. А я пока молчала.
Рома сидел на краю моей новой койки. Он выглядел ещё более уставшим.
— Заявление писать будешь? — спросил он, глядя в окно на серые крыши города.
Я посмотрела на свои руки. Пальцы всё ещё подрагивали.
— Нет, Ром.
Он резко повернулся ко мне:
— Почему? Она тебя чуть в могилу не свела! Это покушение, Инка. Чистое, дистиллированное. С мотивом — квартира. У меня баночка, у меня твои показания...
— И Степа, который пойдёт как соучастник, — закончила я за него. — Ты же понимаешь. Она скажет, что он всё знал. Или он сам запутается и всё подпишет. А он... он просто дурак.
— Дурак — не оправдание в УК РФ, — буркнул Рома.
— Я знаю. Но я не хочу потратить следующие два года жизни на суды с бывшей свекровью и мужем. У меня нет на это сил. У меня ипотека, Рома. Сорок две тысячи в месяц.
Я закрыла глаза. Перед ними всё ещё стояла Маргарита Павловна с её «травками».
— Она не остановится, — сказал брат. — Она решит, что ты испугалась.
— Она не решит. Она знает, что баночка у тебя. Это её поводок. Пока я молчу — баночка просто лежит в твоём сейфе. Если она хоть раз появится у моей двери или позвонит... ты знаешь, что делать.
Рома помолчал, потом кивнул.
— Прокурор из меня так себе, конечно. Но вещдок я припрячу. — Он встал. — Тебе что-нибудь привезти?
— Привези мой таймер. Из сейфа. И ноутбук. Мне нужно графики платежей посмотреть.
Когда он ушёл, палата погрузилась в обычную больничную полудрему. Соседка справа, грузная женщина с одышкой, громко ела яблоко. Хруст стоял на всю комнату.
Вечером пришёл Степан. Его не пустили — часы посещения закончились. Он передал пакет через медсестру. Внутри были мои тапочки, зубная щётка и записка на вырванном из тетради листе: «Ин, я у мамы. Она говорит, что ты сама всё подстроила. Я не верю. Давай поговорим, когда тебя выпишут. Ключи я забрал».
Я перечитала записку дважды. «Забрал ключи». Те, что лежали под кроватью. Он не спросил, как я себя чувствую. Он не спросил, нужны ли мне деньги. Он «забрал ключи».
Я скатала записку в плотный шарик и бросила в урну под раковиной.
В палату вошла медсестра с подносом.
— Белова? Ужин. Каша овсяная на воде. Вам сейчас диета нужна.
Я посмотрела на алюминиевую миску. Серая, склизкая масса. Пахла пресно и скучно. Раньше я бы поморщилась. Раньше я бы позвонила Степе и попросила привезти нормальной еды.
Я взяла ложку. Металл был холодным.
Я ела медленно, глядя в стену. Каша была пресной. Она была абсолютно безопасной. Это был первый вкус моей новой, очень дорогой и очень одинокой жизни.
За окном темнело. В коридоре звякнуло ведро — санитарка вышла на смену. Я доела всё до конца.
Новая история каждый день. Подпишитесь.
