Из серии "Лето в Берёзовке"
До Ивана Купалы оставалось дня три.
В Берёзовке это никак не чувствовалось. В деревне, где жилых домов осталось-то с десяток, никакого праздника уже давно не устраивали. Не было ни молодых девок, ни парней, которые пошли бы ночью к реке жечь костры. У каждого там были свои дела: у кого куры, у кого огород, у кого спина не разгибается. Вечером запирали калитки, кормили кошек и гасили свет пораньше.
Только разговоры в эти дни всё чаще в воспоминания о прошлом уходили.
Нина Петровна пришла под вечер с бидоном молока, пучком лука и двумя огурцами, завёрнутыми в полотенце, будто несла что-то особенное.
— Анна, бери, пока свежее, — сказала она с порога. — У меня вон уже девать некуда.
За ней вошёл Витя. Он за последнее время опять ожил, загорел, ободрал коленку, где-то потерял пуговицу от шорт и снова стал похож на нормального деревенского мальчишку. Только один раз, когда Миша по глупости вспомнил про старый колодец, Витя сразу помрачнел и перевёл разговор.
За окном тянулся длинный светлый вечер. Бабушка Аня резала хлеб, дед молча чинил ручку у старого ведра, а Нина Петровна уже рассказывала, как раньше в соседнем селе Плоском на Купалу девки ходили к реке.
— Раньше хоть жизнь была, — сказала она. — Не то что теперь. Теперь до темноты комаров покормили и спать.
— И правильно, — отозвался дед Иван, не поднимая головы. — Меньше дури.
— Ты всё про дурь, — сказала Нина Петровна. — А сам-то в молодости, можно подумать, на печке только сидел.
Дед хмыкнул.
Миша и Витя сидели у окна. Витя щёлкал ногтем по стакану. Миша делал вид, что его больше занимает кошка под лавкой. Но оба уже насторожились: если взрослые начинали вспоминать про молодость, дальше разговор мог свернуть куда угодно.
Так и случилось.
— К реке-то ходили, костры жгли — сказала бабушка Анна, ставя на стол миску с картошкой. — Только не всегда это хорошо заканчивалось.
Нина Петровна тут же посмотрела на неё.
— Ты про ту поляну?
Дед перестал стучать отверткой по ведру. Миша это заметил сразу.
— Какую поляну? — тут же спросил Витька.
Нина Петровна уселась поудобнее и понизила голос:
— За рекой есть место. Небольшое. С виду ничего такого. Трава, берёзы по краю, кочки. А в Купальскую ночь там лучше не болтаться.
— Почему? — спросил Миша.
— Потому что не всё, что ночью в лесу видится и слышится, надо идти смотреть, — сказал дед Иван.
— А что там? — не отставал Витя.
Дед отложил ручку, вытер ладони о штаны и только тогда ответил:
— Кто как рассказывал. Одни огоньки видели. Другие смех слышали. Бабы говорили, что под утро там будто песни тянутся русалочьи.
— И кто туда ходил? — спросил Витя.
— Кто поглупее, то и ходил. — сказал дед.
— Не только поглупее, — тихо возразила Анна. — У молодых голова одна на всех. Мою мать хотя бы вспомнить.
Миша повернулся к ней всем корпусом.
Бабушка Анна редко рассказывала что-то про свою мать. Если уж начинала, значит, дело было серьёзное.
— Она ещё девкой была, — сказала бабушка. — До войны. Их трое шло от реки. Ночь была на Купалу. И в нашей деревне на праздник ходили, пока народу больше было. Венки плели, траву собирали, умывались на заре. Только старшие всегда говорили: к ольшанику не сворачивайте и без полыни не ходите.
— Почему без полыни? — спросил Миша.
— Потому что полынь в такую ночь при себе держали, — ответила бабушка. — От русалок, от дурного глаза, от того, что в темноте человека манит. Пучок хоть в карман, хоть за пазуху.
Дед кивнул, будто подтверждал правило.
— Ну и вот, — продолжила бабушка Анна. — Идут они обратно. Уже не ночь, а самый тот час, когда светает, и всё как во сне. И слышат: будто поёт несколько голосов из леса. Одна из подруг сразу сказала: не гляди туда. А моя мать оглянулась.
— И что? — спросил Витя шёпотом.
— Увидела поляну между берёзами. Светлую, как будто на неё луна специально падала. А на поляне кто-то кружится. Она сперва подумала, что это девки из соседней деревни. Потом поняла: не они.
— Почему? — спросил Миша.
— Потому что люди так не двигаются, — сказала бабушка. — И не смеются так. Она потом говорила: будто не по земле ходят, а скользят. Волосы длинные. Рубахи белые. Руки тонкие. И все на неё смотрят.
На кухне стало тихо. Даже Нина Петровна молчала.
— Мать моя шагнула раз, другой, — сказала бабушка. — И всё. Будто её туда потянуло. Подруги сперва не поняли, что с ней. А потом видят: она уже среди них. Те её кружат, за руки берут, смеются, как девки на играх. Только мать потом говорила: страшно ей стало не сразу. Сначала даже легко было и весело.
— Русалки? — выдохнул Витя.
— Кто ж ещё, — сказала Нина Петровна и перекрестилась.
— Подруги её не бросили, — продолжала бабушка Анна. — Одна вспомнила, что у неё полынь в платок завязана. Бабка сунула на дорогу. Она той полынью в нечисть кинула и всё пропало. Ни песни, ни смеха, ни русалок. Только рассвет, трава в росе и моя мать сидит на земле, будто после лихорадки. С тех пор ту поляну Русалочьей зовут и стороной обходят.
Дед Иван поднял глаза на мальчишек.
— Так что в такие ночи всякое лихо бывает. И не только ночью. К Купале оно и днём уже шевелиться начинает.
— И сейчас? — спросил Витя.
— Сейчас тоже, — сухо ответил дед.
— А поляна эта где?
— Где надо, там и есть, — сказал дед. — Вам этого знать не обязательно.
Но, конечно, после таких слов думать о чём-то другом было уже невозможно.
Позже, когда Нина Петровна с Витей ушли, Миша долго стоял у крыльца и смотрел, как темнеет за огородами. От реки тянуло сыростью. В голове всё крутилась одна и та же картинка: светлая поляна, белые женщины и пучок полыни в руке.
На другой день Витя просвистел у калитки ещё до обеда.
— Пошли, — сказал он.
— Куда?
— В лес, поляну ту искать.
— Дед же велел не ходить.
— Он всегда велит не ходить. Мы же не ночью. Только посмотрим.
Миша постоял. Потом всё-таки пошёл за кепкой.
Они прошли деревню, миновали крайние дома, где за заборами уже рос лопух выше колена, спустились к реке и перебрались на тот берег по мелководью. Вода была холодная. Витя шёл первым, не оглядываясь. За рекой воздух сразу сделался сырым и тяжёлым. Начался ольшаник. Под ногами пружинил мох, комары лезли в глаза, пахло тиной и прелыми листьями.
— Сюда, — тихо сказал Витя.
Будто кто-то мог их услышать.
Минут через десять они вышли к поляне.
Небольшая, круглая, будто вырезанная ножницами из леса. По краю росли старые берёзы и ольха, а внутри ни одного ствола. Трава там была ниже, чем вокруг, и светлее. Не зелёная, а будто выцветшая, еле салатовая. Посередине темнели кочки. День стоял тёплый, но от поляны тянуло прохладой, как из погреба.
Миша остановился.
— Ну вот, — сказал Витя, хотя голос у него уже был не такой смелый. — Поляна и поляна. У папки вчера по телефону вызнал, как идти сюда.
Но сам он тоже не спешил заходить.
Они подошли ближе. У самой кромки трава была примята, будто по ней ходили недавно.
— Давай зайдём, — сказал Витя.
— Сам заходи.
— А ты чего?
— Ничего.
Они стояли и препирались шёпотом, хотя причин шептаться не было.
Потом Витя поднял сухую ветку и кинул на середину поляны. Ветка упала на траву и ничего не произошло.
— Видал? — сказал Витя. — Пугали только.
И тут справа, между берёзами, будто кто-то легко шлёпнул босой ногой по мокрой земле.
Оба повернули головы.
Никого.
— Птица, — сказал Витя.
Но сам не поверил.
Миша хотел сказать, что пора уходить, но не успел.
С другого края поляны донёсся смех.
Будто рядом кто-то прикрыл ладонью рот и хихикает.
У Миши внутри всё сжалось.
— Пошли, — сказал он.
Витя не ответил.
Он смотрел на поляну, будто там было что-то, чего Миша не видит. Лицо у него стало пустое. Глаза чуть расфокусировались.
— Слышишь? — спросил он почти шёпотом.
— Что?
— Поют.
Миша ничего не слышал, кроме комаров и стука собственного сердца. Но в следующую секунду и ему показалось, что по поляне будто скользнуло что-то белое. Не фигура даже, просто что-то светлое прошло между кочками и исчезло.
Витя шагнул вперёд.
Не на саму поляну ещё. Только ближе.
— Витька, стой.
Тот шагнул ещё раз.
Миша схватил его за рукав. Витя дёрнул плечом так, будто его отвлекли от чего-то очень важного.
— Пусти, — сказал он глухо. — Там…
Что именно там, он не договорил.
И тут Миша вспомнил про полынь.
Утром бабушка Аня разбирала травы на подоконнике, и он зачем-то сунул в карман маленькую сухую веточку. Точнее, Миша знал зачем. После вчерашнего разговора.
Он выхватил её, смял пальцами и сунул Вите под нос.
Горький запах расползся мгновенно.
Витя вздрогнул всем телом. Взгляд у него прояснился и он отшатнулся назад, будто только тогда понял, где стоит.
— Идём, — сказал Миша уже жёстче.
На этот раз Витя не спорил.
Они уходили быстро, почти бегом. Никто их не догонял. Никто не звал по имени. Но обоим казалось, что если обернуться, там уже будет не пустая поляна, а что-то страшное.
К реке они вышли запыхавшиеся и мокрые от пота.
На берегу Витя сел на корточки и долго молчал.
— Ты правда не слышал песню? — спросил он.
— Нет.
— А я слышал. И как будто меня туда зовут. Просто… чтоб подошёл.
Миша ничего не сказал. У него дрожали руки.
Домой они вернулись к вечеру. Бабушка Анна только взглянула на них и сразу всё поняла. У Миши на штанах налипла тина. У Вити на рукаве висел клочок ольхи. Лица были такие, будто их застали за воровством чужих яблок.
— За рекой были? — спросила бабушка.
— Были, — сказал дед Иван из комнаты.
Никто не понял, почему он сказал это так уверенно. Может, по лицам понял. Может, просто знал, что так и будет.
Он вышел на крыльцо и поманил мальчишек за собой.
— На поляну заходили?
— Нет, — быстро сказал Миша.
— У края стояли?
— Стояли.
— Слышали что-нибудь?
Миша кивнул. Витя опустил голову.
Дед посмотрел на них долго и внимательно.
— Аня, полынь дай, — сказал он.
Бабушка принесла из сеней пучок сушёной полыни. Дед разломил его пополам и одну половину сунул Вите, другую Мише.
— До ночи при себе держите. Потом под подушку положить, — сказал он. — И окна не открывать.
— Зачем? — спросил Витя.
— Затем, что если кто-то ночью запоёт, вы сдуру ещё слушать побежите, — ответил дед.
Витя побледнел.
На закате пришла Нина Петровна. Вид у неё был такой, будто она всё узнала ещё по дороге. Она ничего не спрашивала при Мише, только отвела Витю к забору и там долго шипела ему что-то на ухо. Потом вернулась, села на лавку и сказала в пространство:
— Совсем ума нет. Сначала покойника из колодца почти на себя накликали, теперь к русалкам перед Купалой сунулись.
Ночью Миша проснулся. Сначала даже не понял от чего.
В доме было тихо. За занавеской сопел дед. Бабушка один раз кашлянула во сне и снова затихла. Из-под подушки пахло полынью.
И всё же сквозь эту тишину Мише почудился звук. Очень далеко. Будто женский голос тянет песню без слов.
Он сел на кровати и прислушался.
Сначала решил, что мерещится. Потом половица за перегородкой скрипнула. Дед Иван уже не спал. Он подошёл к окну, не отдёргивая занавеску, постоял и долго смотрел в темноту за огородами, туда, где была река.
Потом тихо перекрестился и сказал почти одними губами:
— Рано в этом году.
Утром об этом никто не говорил.
Бабушка варила кашу. Нина Петровна пришла за своим бидоном. Витька сидел на ступеньках и строгал палку, будто ничего не случилось. Только когда бабушка Аня стала собирать травы с подоконника, она вдруг нахмурилась.
— Странно.
— Что? — спросил Миша.
— Полынь куда-то вся делась. Только мята и крапива остались.
Она посмотрела на окно, потом на дверь в сени.
И больше ничего не сказала.
