Тамара швырнула на тумбочку в прихожей пачку распечаток из личного кабинета микрозаймов. Бумага была влажной, со следами чьих-то пальцев в жире. Я как раз вынимала из пакета десяток яиц и пачку сливочного масла — в Старом Осколе в ту субботу жарило под тридцать, и я боялась, что всё поплывёт, пока эта женщина будет изливать мне душу.
— Рита, ты не понимаешь, они счётчик включили! — Тамара не раздевалась, стояла в своих запылённых босоножках прямо на коврике. — У Глеба просить бесполезно, он у тебя под пятой сидит. Дай четыреста пятьдесят тысяч. Для вас это — два раза в Крым съездить.
Я аккуратно поставила яйца в холодильник. Спина заныла. После смены на мельнице мне хотелось только одного: залезть в душ и смыть с себя эту невидимую, въедливую мучную пыль. Технолог на мукомольном — это не только про клейковину и белизну, это про вечную борьбу с аллергией. Мой пикфлоуметр в кожаном чехле лежал в кармане домашнего халата, я сжала его через ткань.
— Тома, у нас нет таких денег, — сказала я, стараясь говорить ровно. — Мы только что забор на даче доделали. И Глебу машину в ремонт отдавали.
— Врёшь! — Тамара шагнула вглубь кухни. — У тебя на книжке лежат. Мать говорила, ты «гробовые» копишь. Какие «гробовые» в сорок лет, Рита? Дай мне выжить сейчас!
— Это деньги на операцию моей маме, — я повернулась к ней. — И я их не трону. Уходи, Тома. Глеб скоро придет, с ним и разговаривай.
Я видела, как у неё заходили желваки. Тамара всегда была «громкой» — и в радости, и в беде. Но сейчас в её глазах было что-то новое. Грязное. Она резко развернулась и пошла к выходу, но не к двери. Она схватила мою сумку, висевшую на крючке. Ту самую, где лежал мой «Сальбутамол», кошелек и ключи.
— Ах, маме? — прошипела она. — А я, значит, подыхать должна? Ну, посиди, подумай. Может, просветление в мозгах наступит.
Я не успела среагировать. Тамара была крупнее, злее и быстрее. Она выскочила из кухни, я бросилась за ней в коридор, но она уже толкала меня в сторону спальни. Один сильный толчок — я отлетела на кровать, задев плечом комод. Дверь захлопнулась. Раздался резкий звук поворота ключа в скважине.
— Тома! Открой немедленно! Это не смешно! — я дернула ручку.
Дверь у нас в спальне была добротная, сталинская, с исправным замком. Я сама просила Глеба его смазать, чтобы кот ночью не заходил.
— Пока не скажешь пароль от приложения или не подпишешь расписку — не выйдешь, — голос Тамары из-за двери звучал глухо, но отчетливо. — Я сумку твою в ванной спрятала. А телефон твой... Ой, кажется, он в сумке и остался.
Она с ума сошла. Она просто сошла с ума.
Я прижала руку к груди. Внутри, где-то за ребрами, начало зарождаться знакомое, липкое чувство. Как будто кто-то медленно затягивал узел на моих бронхах. В спальне было пыльно — я планировала уборку, на шкафу скопился слой серой взвеси, которую я не успела протереть после смены. Стресс, пыль и жара — идеальное комбо для моего диагноза.
— Тома, мне нужен ингалятор, — я старалась не кричать, чтобы не тратить кислород. — У меня начинается приступ. Слышишь? Открой дверь, забери деньги, только дай лекарство.
— Начинается у неё... — донеслось из коридора. — Знаю я твои фокусы, Ритка. Артистка! Помучайся часок, сразу добрее станешь. Я телек погромче сделаю, чтобы твои завывания не слушать.
Заработал телевизор. Громко. Какое-то ток-шоу, где все орали друг на друга. Я села на пол, прислонившись спиной к прохладному дереву двери. Достала пикфлоуметр. Сдвинула рамку. Сделала выдох. Стрелка едва доползла до красной зоны. 180 литров в минуту. Это было плохо. Очень плохо.
Я оглядела комнату. Окна выходили во двор, четвертый этаж. Решетки (первый этаж часто грабили, и соседи сверху тоже поставили на всякий случай — у нас был общий карниз). Закричать? Во дворе пусто, все на дачах. Да и кто услышит через стеклопакеты под ор телевизора?
В голове пульсировало: Глеб. Скоро придет Глеб.
Я посмотрела на часы на стене. 17:45. Он обычно возвращается в начале седьмого. Ещё двадцать минут. Смогу ли я продержаться двадцать минут без «пшика»? Горло начало сдавливать, вдох стал коротким, свистящим. Каждое слово давалось с трудом.
Я начала шарить по ящикам комода. Пусто. Старая упаковка «Тавегила» — бесполезно. Запасной ингалятор всегда лежал в машине, Глеб его туда переложил неделю назад, когда мы ездили в лес.
— Тома... — я постучала в дверь. — Пожалуйста. Мне плохо.
В ответ — только взрыв хохота в телевизионной студии. Я почувствовала, как по спине потек холодный пот. Это был не просто страх. Это был предел. Я знала стадии своего приступа по минутам. Сначала — свист. Потом — невозможность выдохнуть. Потом — паника, которая сжигает остатки кислорода.
Я снова посмотрела на пикфлоуметр. 150. Красная зона. Глубокая.
Дыши, Рита. Дыши животом.
Я легла на бок, как учили на курсах для астматиков. Но пыль под кроватью, которую я так и не вымела, ударила в нос. Я закашлялась. Сухим, раздирающим кашлем, от которого в глазах поплыли черные круги.
В прихожей хлопнула дверь.
— Тома? Ты чего тут? — голос Глеба. Родной, чуть хриплый.
Я попыталась закричать, но вместо крика получился хриплый сип. Я забарабанила в дверь кулаками, но телевизор орал так, что я сама себя едва слышала.
— Глеб! Глеб, открой! — я царапала полировку двери.
— Ой, Глебушка, пришел? — голос Тамары стал медовым. — А Рита прилегла, голова у неё разболелась. Просила не беспокоить часа два. Сказала, если зайдёшь — разведётся. Переутомилась на своей мельнице.
— Да ладно? Прямо так и сказала? — Глеб зашуршал пакетами. — Я хлеба купил, «Горняцкий», как она любит. Может, чаю ей сделать?
— Не надо, она заснула. Пойдем на кухню, я там пирог затеяла, поможешь мне...
Я слушала этот диалог и понимала: он не зайдет. Глеб всегда боялся её гнева и моей «головной боли». Он верил любому слову, лишь бы не ввязываться в конфликт.
— Глеб... — просипела я, сползая по двери. — Глеб...
Воздуха не было. Совсем. Я открыла рот, как рыба, выброшенная на берег. Перед глазами поплыл наш фикус в углу, засохший, с серыми листьями. Нужно было что-то делать. Прямо сейчас. Или через пять минут меня найдут здесь как экспонат для учебника по судебной медицине.
Я заставила себя встать. Колени дрожали, как холодец. Каждый шаг к окну отзывался колючей болью в груди. Я технолог, чёрт возьми. Я знаю, как остановить конвейер, если на элеваторе забился фильтр. Я знаю, как работают системы безопасности.
На потолке, прямо над кроватью, белела «таблетка» — датчик дыма. Наша квартира была в новом доме, и застройщик обязан был поставить систему пожарной сигнализации с выводом на пульт. Я сама настояла, чтобы Глеб не отрезал провода, как сделали все соседи во время ремонта. «На мельнице пылевые взрывы — обычное дело, пусть хоть дома будет порядок», — говорила я тогда.
Нужен дым. Или жар.
Я нащупала на комоде декоративную свечу в стекле — подарок Тамары на восьмое марта. Рядом лежала зажигалка. Глеб иногда курил в окно, когда думал, что я не вижу, и прятал её за фоторамкой. Пальцы не слушались, зажигалка выскользнула, ударилась о ламинат.
Я опустилась на корточки.
— Давай же, ну... — прохрипела я.
В коридоре Глеб и Тамара о чем-то спорили. Голос Тамары становился резким.
— Да не ходи ты к ней, Глеб! Она на взводе, ты же её знаешь. Опять начнет про свои кредиты, про маму... Дай человеку выспаться!
— Том, ну я просто загляну. Вдруг ей воды надо?
Я наконец поймала зажигалку. Чиркнула. С третьего раза появилось маленькое, дрожащее пламя. Я поднесла его к фитилю свечи. Свеча была паршивая, парафиновая, с дешевой отдушкой «ваниль». Она начала коптить.
Я взяла подушку, сдернула наволочку. Белый хлопок. Если я просто подожгу её — будет пожар. Мне не нужен пожар, мне нужно, чтобы сработал датчик. Я поднесла наволочку к пламени свечи так, чтобы она начала тлеть, а не гореть. Густой, едкий дым повалил вверх.
Я стояла на кровати, вытянувшись во весь рост, и держала дымящуюся ткань прямо под «таблеткой». В глазах темнело. Вдох — свист. Выдох — боль.
— Ну же, сволочь, сработай... — я уже не говорила, я молилась.
Датчик мигнул красным. Раз. Два. И тут по всей квартире раздался оглушительный, режущий уши вой. Сирена. И следом — механический голос из динамика в коридоре: «Пожарная тревога! Всем покинуть помещение!»
Телевизор мгновенно замолчал.
— Рита! Рита, что там у тебя?! — Глеб забарабанил в дверь.
— Ой, да это глюк! — взвизгнула Тамара. — У них вечно эти датчики орут от сигарет! Глеб, не вздумай дверь ломать, замок испортишь!
— Том, там дымом пахнет! Ты чувствуешь? Дымом! — Глеб дернул ручку. — Рита! Ключ где?!
— Нет у меня ключа! Она сама закрылась! — Тамара явно паниковала.
Я бросила наволочку в таз для белья в углу, чтобы не вспыхнула по-настоящему. Силы кончились. Я упала на кровать, хватаясь за воротник халата. Пикфлоуметр показывал 120. Это была граница потери сознания.
В коридоре началась свалка. Я слышала, как Глеб бегает в поисках ключа, как Тамара визжит, что «ничего не брала».
— Отдай сумку, Тамара! Я видел, как ты её в ванную несла! — орал Глеб. — Где ключи от спальни?! Рита астматик, ты что, дура, она там задыхается!
— Не трогай меня! — раздался грохот, будто упала вешалка. — Я ей добра хотела! Чтобы она поняла, как нам тяжело!
Через десять минут (для меня это была вечность) в подъезде послышался тяжелый топот. В Старом Осколе пожарная часть была в трех кварталах от нас, а пункт вневедомственной охраны — и того ближе. Они приехали на сигнал тревоги.
— Открывайте! Полиция! Пожарная охрана! — удары в металлическую входную дверь.
— Помогите! — Глеб, кажется, уже сам был на грани истерики. — Тут жена заперта! Ключей нет! Пожар!
Я слышала, как завыла «болгарка». Скрежет металла о металл. Входную дверь вскрыли быстро. Потом — голоса в коридоре. Много голосов.
— Где возгорание?
— В спальне! Она заперта!
— Мужчина, отойдите! Женщина, положите сумку на пол!
Я лежала на боку, глядя на щель под дверью. Там мелькали тени. Сирена всё еще орала, выбивая остатки сознания из моей головы. Потом был удар. Один. Второй. Дверь спальни хрустнула в районе петли и вылетела внутрь вместе с косяком.
В комнату ворвался холодный воздух из коридора и двое мужчин в форме.
— Здесь женщина! Живая!
Ко мне подскочил парень в каске.
— Дышите, дышите! Где лекарство?
Я только смогла ткнуть пальцем в сторону коридора.
— Т-тамара... сум-мка...
Меня подхватили под руки, вынесли в прихожую. Там на полу сидела Тамара. Волосы растрепаны, лицо красное, на руках — стальные браслеты наручников. Рядом стоял полицейский, прижимая её плечом к стене.
— Она напала на сотрудника при попытке досмотра, — коротко бросил он кому-то.
Глеб стоял в углу, сжимая в руках мой ингалятор. Он нашел его. Тамара выкинула его в корзину с грязным бельем в ванной.
— Рита... Ритуля... — Глеб дрожащими руками поднес баллончик к моим губам. — Давай, вдохни. Вдохни, маленькая.
Я сделала два резких пшика. Лекарство со вкусом металла и спасения хлынуло в легкие. Раз. Второй. Горло, которое казалось узкой соломинкой, начало превращаться в трубу. Воздух. Настоящий, вкусный воздух.
Я сидела на банкетке в прихожей, привалившись к стене. Тамара смотрела на меня волком.
— Тварь ты, Ритка, — прохрипела она. — Из-за твоих копеек меня закроют? Глеб, ты посмотри, что она творит! Родную сестру в полицию!
Полицейский дернул её за локоть.
— Молчать. Незаконное лишение свободы, повлекшее тяжкие последствия. Вы видели, что человеку плохо, и не открывали. Это 127-я, часть вторая. Минимум пять лет.
— Какие пять лет?! — Тамара забилась. — Глеб, скажи им! Я просто пошутила!
Глеб посмотрел на неё. Потом на меня. У него на щеке была царапина — видимо, Тамара его задела, когда он пытался забрать сумку.
— Она чуть не умерла, Тома, — тихо сказал он. — Ты же слышала, как она просила. Ты же слышала...
— Уводите её, — скомандовал старший патрульный.
В квартире стало тихо. Пожарные ушли, проверив таз с обгоревшей наволочкой и составив акт о ложном срабатывании, которое спасло жизнь. Полицейские вывели Тамару — она упиралась, каблуки её босоножек противно скрежетали по кафелю подъезда. На лестничной клетке еще долго было слышно её: «Я вам всем устрою! Ритка, сдохнешь в своей муке!»
Я сидела на кухне. Перед глазами всё еще плыли круги, но я уже могла дышать сама. Глеб суетился у плиты, грел чайник. Руки у него ходили ходуном, крышка чайника звякала о металл.
— Рит, я... я правда думал, ты спишь, — он не смотрел мне в глаза. — Она так убедительно говорила. Сказала, ты накричала на неё и заперлась. Ты же знаешь, я в ваши женские разборки стараюсь не лезть.
Я посмотрела на свои руки. Под ногтями — пыль со шкафа. Синяк на плече от комода начал наливаться фиолетовым.
— «Не лезть»? — я повторила его слова. — Глеб, я умирала за этой дверью. Ты слышал шум телевизора, ты слышал её крики. Тебе было удобно верить, что я сплю. Так спокойнее, да?
— Ну я же вызвал их! — он вскинулся. — Как только понял про дым, я сразу...
— Ты не вызывал их, Глеб. — Я сделала глоток воды. — Сигнализация сработала автоматически. Это датчик их вызвал. А ты стоял и слушал, как твоя сестра врет тебе в лицо.
Он замолчал. Чайник закипел, свисток зарезал тишину, и Глеб дернулся, будто его ударили. Он выключил газ.
— Что теперь будет? — спросил он, глядя в окно на пустой двор Старого Оскола. — Она в СИЗО. Мать узнает — у неё инфаркт будет. Может, ты заберешь заявление? Спишем на семейную ссору?
Я достала из кармана пикфлоуметр. Сбросила значение на ноль.
— Полиция приехала на вызов системы безопасности. Там уже не нужно моё заявление, Глеб. Есть факт фиксации: запертая дверь, изъятые ключи в её кармане, баллончик в грязном белье. Это публичное обвинение. Они сами всё оформили.
— Она же пропадет там, — прошептал он. — Она непутевая, но она моя сестра.
Я встала. Ноги еще были ватными, но я чувствовала странную, холодную ясность. Такую ясность чувствуешь на заводе, когда после аварии всё затихает и ты видишь истинный масштаб разрушений.
— Твоя сестра украла моё дыхание, Глеб. — Я подошла к нему и положила на стол ключи, которые мне вернул полицейский. — А ты стоял за дверью и ждал, пока оно само как-нибудь наладится.
Я пошла в спальню. Выбитая дверь сиротливо прислонилась к стене. В комнате пахло гарью и ванилью от той дурацкой свечи. Я собрала в небольшую дорожную сумку самое необходимое: смену белья, документы, запасной ингалятор и небулайзер.
— Ты куда? — Глеб стоял в дверях.
— К маме. Ей через неделю на операцию, ей нужны эти «гробовые» деньги. И нормальная дочь рядом.
Я прошла мимо него в прихожую. На полу всё еще лежали распечатки микрозаймов Тамары. 450 000 рублей за то, чтобы человек перестал быть человеком. Я наступила на них подошвой кроссовка, оставляя пыльный след.
Глеб не пытался меня остановить. Он просто стоял, опустив руки, и смотрел на выбитый косяк. Он всегда так стоял, когда нужно было принимать решение.
Я вышла в подъезд. Воздух здесь был прохладным, с запахом сырого бетона и недавней грозы. Я сделала глубокий, полноценный вдох. Бронхи молчали. Лекарство работало.
Возле подъезда стояла машина ППС. Тамару уже увезли, остался только один сержант, дописывающий что-то в планшете. Он поднял на меня глаза.
— Вам плохо, женщина? Помощь нужна?
— Нет, спасибо, — я поправила сумку на плече. — Мне теперь хорошо.
Я пошла по тротуару. На газоне возилась какая-то птица, в окнах горел мирный вечерний свет. В кармане халата, который я забыла снять, лежал пикфлоуметр в кожаном чехле. Я сжала его пальцами.
Утром нужно будет позвонить на работу и предупредить, что я задержусь. Или вообще взять отпуск. Технолог на мельнице — должность ответственная, но иногда нужно просто подышать чистым воздухом, где нет ни муки, ни пыли, ни людей, которые закрывают двери.
На углу дома я обернулась. Глеб стоял на балконе. Он не махал мне рукой, просто смотрел вниз. Я отвернулась и прибавила шагу.
Впереди был Старый Оскол, вечерние огни и дорога к маме.
Подпишитесь чтобы не пропустить следующую историю.
