Воспоминания Ивана Кондратьевича Зайцева
В Пензенской губернии, в селе Архангельском жили-были три брата помещика, по фамилии Ранцевы. После смерти матери, они поделили имения на три части, и во владении у них оказалось слишком 2000 душ. Одному досталось село Архангельское, другому Сосновка, а третьему, - имение в Костромской губернии, сельцо Высоково; в каждом имении числилось до 700 душ.
У молодых господ дворовая прислуга была довольно многочисленная, состоявшая из разных мастеровых, музыкантов, певчих, живописцев, псарей и т. д. Я родился в 1805 году, и когда помещики Ранцевы делили наследство, мне было 13 лет.
Я хорошо помню, жили мы в селе Архангельском, близ церкви, в одном из флигелей, построенных для старух келейниц. Семья наша была большая: отец, мать и пятеро детей. Отец мой был хороший живописец, он, по фантазиям своих господ, выполнял их приказания: красил полы, комнаты, расписывал потолки, писал портреты, целые иконостасы и даже такие картины, которые не дозволяется смотреть открыто; эти картины были слишком гадки и неприличны.
Отец скрывал их в одном чулане, под замком; но для нас, детей, то-то и интересно, что запрещается, и я ухитрялся поглазеть на них и до сих пор еще помню всех этих "бахусов", "вакханок" и "силенов".
Грамоте я начал учиться в 8 лет у оригинального старика, учителя пения, который с перепою тянул преуморительно: ут, ре, ми, фа, соль; учеников тузил дланью по головам, а иногда и пучки розог пускал в ход.
Я учился читать, вероятно, недурно, потому что ни разу не был наказан. Ну, и действительно, как, бывало, начну наизусть: Аз - Ангел, Ангельский, Архангел, Архангельский, Буки - Бог, Божество, Богородица, блажен, благословен и т. д., потом число церковное и цифирное, и как дойду до "Буди благочестив, уповай на Бога и люби его всем сердцем", так учитель и по головке погладит.
В 3 года я вызубрил "Часовник" и "Псалтырь" почти что наизусть, а потом стал читать "Четьи-Минеи" и "Пролог". Бывало, какое торжество, когда слушателей соберется толпа! Я им и Варвара-разбойника, и Алексея Божия-человека, и Варвару-мученицу, и Савву освященного... а они-то и рты откроют, и ахают, и хвалят.
То же, бывало, на клиросе. Как запоем втроем, с отцом и братом, так, при выходе из церкви, все и облепят нас, хвалят и благодарят. Ну, а потом меня отдали к попу учиться писать. Отец Павел был человек молодой, впрочем, у него был уже сын в семинарии.
Славный юноша! Мы с ним познакомились до того, что он меня стал учить по-латыни и имел ко мне доверие; это видно из того, что однажды, секретно, под полою сюртука, вынес он казацкую нагайку и просил меня "ее спрятать подальше", потому что отец Павел, этой нагайкой, слишком больно поучал свою попадью, Анну Петровну.
Нагайку я унес и спрятал в чулане, где стояли бахусы и вакханки.
Из моего раннего детства помню еще один случай: вышел я раз вечером на барский двор, где увидел много собравшегося народу, и все смотрят на небо. Что такое? - спрашиваю. А вон, - говорят, звезда с хвостом, комета; это, говорят, Бонапарт идет на Москву. А после кампании 1812 года приходилось мне видеть и пленных французов.
Проходил 1818 год и в декабре месяце, все наше семейство, с прибавкой к нему бабушки и двух моих кузин-сирот, должны были отправиться в дальний путь, за 700 верст, в Костромскую губернию, в сельцо Высоково, на жительство к своему настоящему владельцу, которому досталось это село по разделу.
Ехали мы на долгих, недели три, дневали и ночевали по деревням. Одною ночью пришлось проезжать нам Саровским лесом, где в то время водились разбойники; для их острастки, мой отец все делал выстрелы из ружья, благодаря чему мы Саровскую пустынь миновали благополучно. Проезжая через Арзамас, мы там ночевали и отец мой рассказывал, что "он тут учился живописи".
Утром он навел справки, существуете ли там школа рисования, и оказалось, что школа есть и отличная - академика Ступина, в которую, впоследствии, я и поступил. Но не буду забегать вперед в поведу рассказ по порядку.
В сельцо Высоково мы дотащились благополучно. На новом месте я начал учиться рисовать, под руководством отца. Родитель мой занимался в домовой конторе письмоводством, счетами и расчётами и назывался земским; управлял же вотчиною бурмистр, мужичок-бородач.
Мне назначено было с одним из дворовых людей "присматривать за господским домом и даже там ночевать". В этом доме находилась библиотека, довольно большое собрание книг. Я так пристрастился к чтению, что целые дни и ночи готов был читать.
Боже мой, сколько я перечитал одних путешествий - несколько томов: и Крузенштерна, и Лепехина, и Кука, - не могу вспомнить даже всех фамилий; также историческими и романтическими книгами зачитывался, а в особенности я любил сценические произведения, - это было моим наслаждением.
Шиллер в переводе Шишкова, плодовитый Коцебу - все были прочитаны, и даже смешно сказать, - я сам решился "сочинять комедии". Разумеется, все это маранье после выкинуто в сорную яму, а все-таки любовь к книгам принесла мне огромную пользу; они меня научили всему тому, чему другие учатся в школах и заведениях от учителей.
Я даже приобрел самоучители немецкого и французского языка, пытался учиться. Немецкий язык мне не нравился, в особенности форма букв, а французский, напротив, я довольно изучил и мог читать. Но это не проходило мне даром: отец частенько тузил меня за то, что я трачу время на пустяки, на чтение каких-то глупых книг, а рисованием, как следует, не занимаюсь.
Я прожил в Высокове 5 лет; мне было уже 18 лет и я порядочно рисовал. Там же я полюбил ружейную охоту, а еще больше рыбную ловлю.
Помещик, в эти 5 лет, разновременно приезжал от братьев в свою вотчину и проживал иногда по году. Он служил недолго в военной службе, получил чин поручика и вышел в отставку. Другие два брата его тоже были холостяки и только младший из них потом женился, а старший и средний продолжали, по прежнему, вести холостую жизнь, - да и на что, к чему им было жениться?
Они как "сыр в масле" катались: у них было по 700 душ крестьян, а сверх того были в женские души, следовательно, и жен они имели, сколько хотели. Правда, они не заводили гаремов таких, как у магометан, но тем не менее, в каждом семействе, крестьянина и дворового, где имеется дочь, каждая из них неизбежно делалась жертвою своего султана-помещика, - этому помогала ревизская сказка.
Помещик ложится в постель, берет в руки ревизскую сказку, читает и видит, например, что у Фёдора значится дочь 16 или 17 лет; зовёт лакея и приказывает ему идти к тому Фёдору и привести его дочь Акульку, - ну, вот тебе и жена, а на завтра другая Федорка и т. д. А чем же еще помещик занимался? А занимался он еще осушением бутылок с мадерою, это был его любимый напиток.
Ежемесячно из Костромы ему привозили целые ящики этой мадеры. Бывало, вечером ложится в постель, у кровати стоит столик, а на столе бутылка мадеры, - и вот он, не через час по ложке, а через несколько минут пропускал по глотку прямо из горлышка бутылки. Коли скучно ему, а читать лень или не может, посылает за мною; он уже знал, что я читаю недурно, и бывало, по целым ночам читаю ему - и все более путешествия в полярные страны.
Но я не буду слишком распространяться о жизни наших помещиков; вообще она была для православного люда наказанием Божиим. Я не могу равнодушно говорить и теперь, через 70 почти лет, о тех отвратительных картинах, какие и мне и другим случалось видеть. Но зато некоторые из них дорого поплатились за свои бесчеловечные деяния.
Да, я даже знаю 3 случая, за то время, в пределах Костромской губернии: одного варвара-помещика повар зарезал за жену свою; другой убит из ружья в окно; у третьего, дворовый человек от истязаний бежал и под самой Костромой на дороге убил старуху-нищую, для того, чтобы идти в Сибирь и не возвращаться к помещику, а одну барыню две горничные задушили в постели подушками.
Слава Господу Богу и вечная слава Государю-избавителю от такого позорного рабства.
В 1823 году Александр Иванович Ранцев, наш благодетель, изволил отправиться к своему братцу Роману Ивановичу в Пензенскую губернию, и мы до 1824 года жили на свободе, припеваючи.
В мае месяце того же года бурмистр получил приказание отправить в Пензу к барину четверку лошадей с коляской и при них кучера, лакея и меня грешного. По приезде в Сосновку, жизнь моя пошла ни то, ни се; на что меня вытребовали туда я не знал; по вечерам читал у моего благодетеля в спальне, днем же он иногда заставлять меня рисовать с эстампов, а больше я шатался.
Вдруг, в октябре месяце, для меня неожиданный сюрприз-приказ: отправить лошадей и коляску обратно в Кострому, а с ними управляющего Алексеевцева, довезти меня до Арзамаса и там сдать академику Ступину в ученье живописи. Господи, я не верил своему счастью! Оказалось, что мой отец неоднократно на коленях просил и умолял барина об этом, и, наконец-то, исполнилось желание наше.
И вот я в Арзамасе, в школе Ступина. Управляющий сдал меня с рук на руки, сделав с учителем какое-то "условие". С этого дня началась моя новая жизнь - и какая жизнь! Не та отвратительная, подлая и грязная, нет, совсем не та. Я жил теперь между такими людьми, какими я их воображал себе, читая романы, а тут, на самом деле, встретил их лицом к лицу. Впрочем, и немудрено: я попал в среду своих сверстников, таких же соучеников.
Каждый из них ко мне относился радушно и приветливо; наперерыв старались ознакомить меня со всеми порядками и правилами школы. Они были не дети, не школьники, каждый знал по себе, что новичку нужны участие и советы. Всех учеников было около 20 человек, не моложе меня каждый из них; между ними были и не ученики, а и помощники учителя.
Двое из них получали плату за то, что исполняли заказные работы: иконостасы, картины и проч., им было лет по 30, по 40. Сам г-н Ступин был человек отличный, добрый, деликатный и гуманный, знаток своего дела и семьянин: у него были жена, сын и дочь.
Я сказал, что г-н Ступин был человек гуманный, а потому и помощники его и старшие ученики были такие же. Не могу назвать ни одного случая, чтоб кто-нибудь из них когда-нибудь позволил себе не только щипнуть или ударить кого из учеников, но даже выбранить кого неприлично, а уж о телесном наказании и говорить нечего - и не слыхано.
Дом Ступина был обширный: в двух залах размещались ученики, в третьей - помощники. Была также особо построенная большая галерея для статуй, античных голов и массы картин. Все эти пособия то приобретались покупкой в Петербурге, то присылались академией в подарок Ступину.
У него было бесчисленное множество эстампов, академических рисунков и этюдов, - все это для учащихся служило богатым подспорьем, рисовали с оригиналов, со статуй и даже с натуры, т. е. нанимались и натурщики.
Ступин брал заказы на целые иконостасы и отправлял каждогодно работы на Нижегородскую, тогда еще Макарьевскую, ярмарку. Занятия наши шли систематично и успешно. Лучшие работы учеников посылались, раз в год, в академию художеств, на экзамен, и нередко случалось, что академия удостаивала и высылала ученикам в награду серебряные медали, разумеется, только ученикам свободного звания, а не крепостным, хотя крепостных-то и было наибольшее число; но в школе различия между теми и другими никакого не было, - жили, как говорится, душа в душу, один за другого готовы были умереть, а во главе всех стоял сын г-на Ступина, Рафаил Александрович. Ему мы многим обязаны.
Эх, славное было время, незабвенное, беззаботное и веселое житье между друзей-товарищей приятно и полезно проводили мы часы и праздничные дни, свободные от серьезных занятий.
У г-на Ступина была большая библиотека, и мы вполне были ее хозяевами, один из нас был и библиотекарем, и мы, зачитывались до опьянения. Страсть к чтению и декламации была возбуждена в нас примером Рафаила Александровича. Он воспитывался в Академии художеств; кончив курс и получив несколько наград "за успехи", возвратился к отцу и был его помощником в школе.
Он был человек образованный, развитый; в академии, за его время, бывали домашние спектакли, в которых он участвовал. Дирижировать академическою труппою приглашали известного тогда трагика Яковлева (Алексей Семенович) из императорского театра, - и ему-то молодой Ступин был обязан тем искусством, с которым он впоследствии так превосходно и увлекательно читал как сценические, так и лирические произведения поэтов.
От него-то и мы, заразились поэзией до того, что я, например, переписал кучу баллад и разных стихотворений Жуковского и Пушкина; кроме того, знал наизусть, с начала до конца: "Двенадцать спящих дев", "Светлану", "Варвика", "Певца во стане русских воинов" - Жуковского; оду "Бог" и "Киргизскую царевну" - Державина; "Кавказского пленника", "Цыган" и "Бахчисарайский фонтан" - Пушкина, затем мог читать на память много сценических произведений, как-то: Озерова "Эдип в Афинах" и "Димитрия Донского" и уж не помню, чьи комедии: "Своя семья" ((пьеса-комедия) в стихах в трех действиях драматурга А. А. Шаховского, при участии А. С. Грибоедова и Н. И. Хмельницкого) и "Слуга двух господ" (Гольдони).
Каждый год, на святках, у нас непременно устраивался театр - и какой театр!
Заезжие труппы перед ним пасовали; арзамасская публика была от него в восторге. Роли девиц, вообще женские роли, исполнялись нами же и до того искусно, что однажды, приехавшие в отпуск два офицера, один Бутурлин, другого не упомню, забрались было за кулисы, с целью-де "поблагодарить Лизу за искусную игру", ну и, конечно, познакомиться с хорошенькой девушкой; но когда эта Лиза, сиявши платье, представилась им в мужском дезабилье, то они растерялись и с удивлением спросили: Как, разве это вы были Лизою? И вышла закулисная комедия и сколько было смеху!
С одной заезжей труппой попал к нам в Арзамас известный в это время московский актер Ширяев. Он, говорили, поссорился с директором театров, за то, что любил выпить; ему, вероятно, отказали и он пристал к странствующей труппе. Мы затащили его к себе на домашний спектакль, и вот он в антрактах читал некоторые сцены из Озерова - и как читал!
Я до сих пор не могу вспомнить его без восхищения. Его декламация, мимика, вся фигура поражали не только нас, молодежь, незнакомых с столичными театрами, но и тех из публики, которые в них бывали и видали все лучшее.
По отъезде труппы, Ширяев остался в Арзамасе, жил в номере гостиницы и продолжал декламировать свои монологи всем приходящим в трактир, кто его попотчует водкой или напоит чаем. Несколько раз и мы заходили туда, и он всегда начинал любимый свой монолог из "Эдипа": "Ты зри мою главу, лишенную волос; грусть иссушила их и ветер их разнес", и пр.
Впоследствии он куда-то скрылся, вероятно, уехал в какую-нибудь другую труппу. Да, славное было наше житье в дорогой школе, которая не только с удовольствием, но и как святыня вспоминается.
Продолжение следует