Продолжение воспоминаний Ивана Кондратьевича Зайцева
Три незабвенных в моей жизни года не прошли, а пролетели в арзамасской школе живописи, и я снова должен был возвратиться к той жизни, какую проводил прежде. Пришло известие, что "помещик наш Ранцев помер и учитель мой, Ступин (Александр Васильевич), предложил мне ехать домой, потому что за меня за все время ни гроша не заплатили".
Наняв пару лошадок за 18 рублей и получив на дорогу от учителя 10 рублей, я отправился в Кострому и на 5-й день, 13 декабря 1827 года, приехал в Высоково.
Целый год я изредка рисовал портреты, которые мне заказывали соседние помещики, по целым неделям пропадал на охоте, с ружьем и собакой, удил рыбу и даже ухаживал за прекрасным полом, что греха таить. Но всему бывает конец, и вот разнеслась весть, что "наследники Ранцева костромское имение продали какому-то петербургскому барину, г-ну Греку".
И действительно, в начале 1829 года приехал новый владелец и сделал свои распоряжения. Между прочим, выбрав из дворовых людей по несколько душ мужеского и женского пола, он приказал "отправить их в Петербург"; в числе "избранных" очутился и я.
В марте 1829 года, в числе 12 человек, мы отправились в двух разных кибитках в дорогу, мужчины в одной, а женщины в другой. На длинном пути нашем не встретилось ничего замечательного, кроме того, что впереди нас, в двух же крытых санях, ехали в Петербург молодые ярославцы наниматься в разносчики, буфетчики, мясники, огородники и пр. И вот на одном косогоре опрокинулись их сани и из них человека 3 вывалились в сугроб.
Поезд наш остановился, и мы увидели, что эти вывалившиеся молодцы совершенно нагие, как изображение "праотцев в раю". Чтобы это значило, спрашиваем их, а они нам отвечают: "Мы-де всегда так ездим по зимам, когда очень морозно, чтоб не сзябнуть. Мы раздеваемся донага, подстилаем тулупы и на них двое-трое ложимся, обнимаемся и, прижавшись друг к другу, сверху еще покрываемся тулупами; и нам так тепло, как в бане".
Вот она, сметка-то русского человека! Поди-ж ты, может быть, и в самом деле так теплее!
По приезде в Петербург, отыскали мы дом Классена, на углу Гороховой в Малой Морской (здесь так называемы дом "Пиковой дамы"?), где была квартира нашего господина Грека, предстали пред очи новых владельцев Петра Осиповича, супруги его Марьи Осиповны и деток их, Саши и Жени. Осмотрели они нас и затем распределили кому "на кухню", кому "в буфет", кому в "кучерскую", "девичью", а меня, как "писаку", засадили в домашнюю контору.
Г-н Грек занимался по делам несостоятельных должников и был куратором по конкурсам, и у него в квартире по этому случаю открыта была контора. Письменной работы было довольно, в конторе сидели двое делопроизводителей и переписчики, вот я и попал в их число. Независимо от этого, я в свободные часы продолжал заниматься живописью, и г-н Грек предложил мне "нарисовать портрет с его дочери Жени"; я нарисовал - и вышло удачно.
Это заставило Петра Осиповича дать мне возможность усовершенствоваться в искусстве, и он нашел мне учителя, знакомого ему живописца, француза Тейссера. Я стал ходить к нему и копировать этюды с его произведений. Но не прошло и полугода, как я его оставил. Это было так: г-н Тейссер квартировал вместе с другим учителем, англичанином Варрандтом, который тогда давал уроки великим князьям, детям государя Николая Павловича.
У Тейссера был слуга, говоривший хорошо по-французски, а у Варрандта свой слуга, Тузов, отлично знавший английский и французский языки. Оба они были русские, но долго жили за границей. Со мною они сблизились коротко. Раз я копировал портрет с Тейссеровской знакомой, приходит Варрандт, обращается к Тейссеру и с усмешкой начал говорить ему "что-то такое" по-французски; я ничего не понял, но заметил на лице Тейссера гримасы неудовольствия.
Тузов тут же убирал комнаты, все слышал и после объяснил мне, что Варрандт смеялся над Тейссером, говорил, что ученик скоро его перегонит, прямо даже сказал: "Посмотри, какая бойкая кисть, не то, что твое лизанье". А Тейссер отвечал ему с пренебрежением: "По вашему, если бойко мазать, это и значит достоинство" и проч. в этом же роде.
Как бы там ни было, но с этой минуты Тейссер стал ко мне как-то холоден и начал заметно придираться.
Неделю спустя после этого разговора, я в соседней комнате растирал краски и, по рассеянности, позволил себе насвистывать тихонько какую-то песенку. Тейссер выбежал из своей мастерской и напал на меня с ругательствами, чуть не с кулаками. Я промолчал и, кончив работу, принес ему краски и сказал: "Вот ваши краски, а я больше не желаю у вас заниматься", и ушел домой. Он долго кричал, бесился, но с тем и остался.
Явившись к г-ну Греку, я решительно заявил ему:
- Извините, я больше не могу заниматься у г-на Тейссера, я не могу выносить его оскорбления, тем более, что не вижу для себя никакой пользы от такого учителя, которому еще самому нужно много учиться. Делайте из меня, все, что вам угодно, - воля ваша, а к Тейссеру я больше не пойду.
- A, так вот ты какой. Хорошо. Поди вон.
"Ну, думаю, пропала моя головушка". Проходит день, два, три, - ничего. Потом призывает меня к себе и говорит:
- Я решился дать тебе возможность окончить начатое образование. Все, что нужно, сделано. Ты пойдешь в академию, к конференц-секретарю Василию Ивановичу Григоровичу, и вот, - отдашь ему эти бумаги и письмо.
Я понял в чем дело и бух ему в ноги.
- Встань, - сказал он, - но помни, что если ты поведешь себя дурно и не оправдаешь моих благодеяний, тогда ты будешь солдат. С этим условием дана тебе свобода.
Я и теперь не могу, без слез радости, вспомнить эту решительную для всей моей жизни минуту.
Собрав мои арзамасские рисунки и другие малеванья, я отправился к г-ну Григоровичу. Рассмотрев мои работы, он мне сказал, что "я могу поступить прямо в гипсовый класс" и назначил, чтобы "я пришел в академию через месяц, потому что в это время классы были закрыты, по случаю небывалой еще никогда прежде болезни holera morbus".
Это было в 1830 году, когда мне исполнилось 25 лет. Скажу мимоходом, - "страшное это было время". Мы тогда жили на даче на Выборгской стороне, на берегу Малой Невы, и сами нередко видели, как православный люд расправлялся с мнимым докторами и поляками, которые, будто бы, отравляли и морили людей, бросая в реку и колодцы мышьяк целыми кулями.
Поймают, бывало, на улице проходящего барина, похожего, на их взгляд, на доктора или поляка, особенно, если найдут у него с чем-нибудь склянку или какой-нибудь порошок, сейчас требуют, чтобы он это пил и ел, и если он станет доказывать, что этого пить нельзя, что это вакса или там серная кислота, - ага, ребята, кричат, сам сознается, что у него отрава! Лупи его! и пойдет расправа.
Страшно было выйти со двора, и поневоле все, кому было можно, сидели дома. Не знаю, до чего бы это могло дойти, если бы энергический и грозный окрик в Бозе почившего императора Николая Павловича не образумил обезумевшую толпу черни на Сенной площади. Но, слава Всевышнему, миновало это страшное бедствие.
Наступил 1831 год. В начале весны истинный благодетель мой, П. О. Грек, поехал с семейством в Кострому, в свое купленное имение, а меня оставил на даче "хозяином-распорядителем". Живя на готовой квартире и продовольствии, я ежедневно путешествовал пешком с Выборгской стороны для занятий в академии, которые шли у меня успешно.
В 1833 году я уже переехал на Васильевский остров, имел уже возможность жить самостоятельно, так сказать, "оперялся". Были у меня заказные работы, писал я и портреты и картины (последние я ставил на выставке поощрения художеств к г-ну Прево). Квартировал не один, а с товарищами. К тому времени съехалось в Петербург немало и прежних арзамасских соучеников; одни были уже свободные, а другие еще "крепаки", но и эти последние, впоследствии, все кое-как повысвободились.
Одному из них, именно арзамасцу Каширину, помещик никак не хотел дать вольную даром, а требовал выкупа 1000 рублей. Где же ему, бедному, было взять такую сумму? Вот мы, его товарищи, обратились ко всем знакомым художникам и ученикам с предложением "пожертвовать картинами, у кого какая найдется, и разыграть лотерею". Все единодушно согласились и лотерея дала нам с лишком 1000 р.
Каширин потом сделался художником, получил две медали 1-го и 2-го достоинства и служил учителем в Аракчеевском кадетском корпусе, где и скончался. Подобно ему, многие из моих прежних товарищей арзамасцев были хорошими учителями и художниками.
5 лет я продолжал заниматься в академии и копировал в императорском Эрмитаже картины известных мастеров. В 1834 году, 1 мая, я получил от академии за портрет, написанный мною с самого себя, серебряную медаль, а в 1835 г., 24-го декабря, другую, - за рисунок с группы натурщиков. Затем мне был выдан аттестат на звание художника, и я сделался "не бесправной птицей". Работы мои увеличились и средства к жизни также.
В это время прибыли из Италии К. П. Брюллов со своей картиной "Последний день Помпеи", потом Бруни (Федор Антонович) тоже с картиной "Медный змий", а также французский художник Верне (Орас). Им устраивали встречи, овации, выставки их картинг и пр. Все это услаждало, ободряло и развлекало нас, молодых художников; публика массами стекалась в академию.
Да, приятное осталось воспоминание об этих 5-и годах, проведенных в академии. Сколько довелось видеть интересных личностей: Пушкина, Жуковского, Крылова, Кольцова, Кукольника, Воейкова, Греча, Булгарина; стариков наших профессоров: Егорова, Шебуева, Басина, Варнека, Воробьева, Иванова; артистов: Каратыгиных, Самойлова, Асенкову, Воротникова, Брянского, Дюра и "бездарного смешилу" Толченова и др.
Театр был моим любимым развлечением. Тогдашние артисты, имена которых я назвал, были истинные таланты. С каким удовольствием, бывало, пролетит время спектакля. Видал я и Мочалова, московского артиста. Любил я еще другого, в высшей степени, симпатичного артиста г-на Самойлова (Василий Михайлович), но несчастный человек погиб в волнах Финского залива. Это случилось в тот год (1839), как было бракосочетание великой княгини Марии Николаевны с герцогом Лейхтенбергским (Максимилиан).
В честь этого торжества назначено было в Петергофе народное гулянье. С раннего утра еще начала публика толпиться на набережной Невы, около пристаней. Пароходы и катера наполнялись пассажирами и плыли в Петергоф. К 10 часам дня погода начала портиться, подул сильный ветер, быстро набежали тёмные тучи. В это самое время я шел от Голландской биржи и едва дошел до здания академии наук, как вдруг налетел страшный ураган.
Я взглянул и вижу: с Выборгской стороны, от Вознесенского поста, опустился как будто темный занавес серо-желтого цвета, перерезал Неву, закрыл ее даль и быстро-быстро несется ко мне.
Я плотно прижался к стене здания и почувствовал, что стены задрожали. Закрыв глаза от несущейся на меня пыли, песка и крупных камешков, я услышал какое-то хаотическое смешение звуков: шум, гром, визг, свист, звон, стук и все это слилось вместе ужасно. Весь этот ураган несся по течению Невы прямо в Финский залив. Но скоро все стихло, небо просияло и даже выглянуло солнце.
Интересуясь знать, что напроказила бешеная буря, я протер глаза и увидел неприглядную, скверную картину. Железные крыши с многих домов были сорваны, стекла в окнах выбиты, ставни изуродованы, горшки с цветами, сбитые с балконов и окошек, валяются по улице; на Неве, на судах снасти оборваны, реи и мачты поломаны, некоторые лодки и барки опрокинуты; на поверхности воды плывут дрова, доски, бревна, ящики, корзины, разбитые бочки, - мостовые только выметены чисто.
Часов в 6 вечера я прошелся по Василеостровской набережной до Морского корпуса и увидел толпы народа усердно занимающихся ловлей всего, что плыло по реке. Многие горшками и ковшами собирали с поверхности воды разлившееся постное масло из разбившихся бочек. Этим ловом занимались и женщины, стоя по пояс в воде, около берега. Тут-то я узнал, что из Петергофа вернулись некоторые пароходы и привезли известие, что несколько катеров с пассажирами, плывшими на гулянье, погибли, много людей потонуло и между ними погиб и Самойлов.
Упомяну о некоторых моих петербургских знакомствах.
Между прочим, мне случилось познакомиться с одним статским советником Михаилом Максимовичем Поповым. Меня рекомендовали ему, как художника, чтобы сделать с него портрет, а также копию с портрета романиста Лажечникова (Иван Иванович). Последнюю я снял карандашом на бумаге, и с нее уже, на литографическом камне, было отпечатано несколько экземпляров. Г-н Попов заплатил мне за работы щедро и просил меня "бывать у него на вечерах, по четвергам".
Он был тогда человек холостой, жил на вольной квартире, а служил в III отделении собственной его величества канцелярии, при начальниках Дубельте (Леонтий Васильевич) и Бенкендорфе (Александр Христофорович).
Симпатичный, образованный и добрый, он в душе был истинный поэт и артист; все его любили и уважали. Вечера у него проходили в литературных чтениях и беседах "о науках и изящных искусствах"; у него-то, на вечерах, я и встречал много известных личностей из литературного, художественного и артистического мира.
Также я близко был знаком с одним собратом по профессии, который занимался подрядами: расписывал стены и плафоны в домах и церквах, а также писал образа и иконостасы. Фамилия его Ширяев; у него сотрудничал по найму бывший мой арзамасский товарищ Бобров. Я нередко бывал у Ширяева и мы беседовали по вечерам; иногда я у него читал и декламировал произведения Пушкина и Жуковского.
Мы, молодые художники, будучи знакомы по античному классу со всем мифологическим миром, больше были преданы Аполлону, музам и грациям, впрочем не чуждались иногда Бахуса и вакханок; частенько поклонялись и Афродите, и бедокур-купидошка, премилый, но порою злой и прехитрый мальчишка, и с нами проделывал прегадкие штуки. Иначе и быть не могло, в столице соблазну много, на каждом шагу искушения. Об этих штуках я умолчу, а лучше расскажу, как я женился, обзавелся детками и как продолжал свое житье-бытье.
Случилось мне как-то писать портрет с одной девицы, привезенной теткой в столицу из Чердыни, Пермской губернии. Она была купеческая дочь, и проживала в семействе у генерала Анненского, в качестве камер-фрау и компаньонки при его дочерях. Беседуя с нею во время сеансов, я узнал, что она порядочно образована, знает хорошо хозяйство и многие женские работы, вообще очень трудолюбива, и я начал часто бывать в этом доме.
Заметив склонность этой девицы ко мне грешному, я сделал предложение и получил согласие. Брак наш состоялся 7-го октября 1837 года. Перед этим мне были заказаны от академии 3 образа для орловского собора: два оригинальных и третий - копия с Николая Чудотворца, профессора Шебуева, находящегося в церкви Спаса Преображения.
За труды свои я получил 300 руб., следовательно, справить свадьбу средства были, и мы повенчались у Спаса же Преображения. С этого началась моя новая жизнь.
Продолжение следует
Другие публикации:
- 3-е отделение собственной его императорского величества канцелярии (враг бюрократии) (Из заметок П. М. Голенищева-Кутузова-Толстого)