Дело о мрачной девушке. Эрл Стенли Гарднер. Главы 21-26

Судья Маркхэм взглянул на Перри Мейсона с выражением удивления на лице.

В уголках рта адвоката играла легкая улыбка.

– Нет, ваша честь, на этом основании возражений у защиты нет, – подтвердил он.

– Прекрасно, – сказал судья Маркхэм. – Протест отклоняется. Отвечайте на вопрос.

– Полис, как я тогда заметил, был на машину марки «Бьюик», заводской номер 6754093, номерной знак – 12M-1834, – ответил судья Пурлей.

– Вы можете проводить перекрестный допрос, мистер Мейсон, – обратился Клод Драмм к адвокату защиты, делая приглашающий жест рукой.

Мейсон посмотрел на судью Пурлея с безмятежной улыбкой.

– Судья Пурлей, – начал он, – если я вас правильно понял, вы заявили, что, когда оказались в кабинете, вы увидели, что тело Эдварда Нортона лежит на столе, не так ли?

– Нет, не так! – крикнул судья Пурлей. – Я заявил, что увидел труп мужчины, которого в дальнейшем мне идентифицировали как Эдварда Нортона.

Мейсон принял виноватый вид.

– Я ошибся, – сказал он.

На минуту последовало молчание, во время которого судья Пурлей смотрел в зал суда со спокойным и удовлетворенным видом, как тот, кто дал свои показания таким образом, что им невозможно не поверить, кто уверен в своей способности обойти любую ловушку, которую только может подставить ему адвокат защиты.

– Понимаете, – продолжал судья Пурлей, – я никогда лично не встречался с мистером Нортоном, несмотря на то что я давно в дружеских отношениях с мистером Кринстоном и даже уже один раз в прошлом подвозил мистера Кринстона к дому мистера Нортона.

Казалось, что Мейсон улыбается.

– Сколько раз вам приходилось говорить с мистером Нортоном по телефону? – спросил Мейсон.

На лице судьи Пурлея появилось удивление.

– Ни разу в жизни, – заявил он.

– Вы никогда не обсуждали с ним траст-фонд, учрежденный в пользу его племянницы, мисс Фрэнсис Челейн?

Глаза судьи Пурлея еще больше округлились от удивления.

– Боже, нет. Конечно нет!

– Вы когда-нибудь с кем-нибудь обсуждали этот траст-фонд?

Драмм вскочил на ноги:

– Ваша честь, я возражаю. Перекрестный допрос ведется неправильно. Это свидетельства, полученные со слухов, – они несущественны и не относятся к делу. Адвокат защиты обходным путем пытается воспроизвести разговоры, которые…

– Протест принимается, – перебил его судья Маркхэм.

Драмм сел на место.

В зале суда наступила тишина. Лицо Мейсона ничего не выражало.

– У вас есть еще вопросы? – обратился к нему судья Маркхэм.

– Нет, ваша честь, – ответил Мейсон, к удивлению всего зала. – Больше вопросов нет.

Глава 21

– Пригласите сержанта Махонея, – объявил Клод Драмм.

Сержант Махоней подошел к столу секретаря суда, поднял правую руку, принял присягу, а затем направился к месту дачи свидетельских показаний.

– Ваше имя – сержант Махоней?

– Да, сэр.

– Вечером двадцать третьего октября текущего года вы дежурили на пульте в центральном полицейском участке нашего города, не так ли? – спросил Клод Драмм.

– Да, сэр.

– К вам поступал звонок вечером в одиннадцать четырнадцать?

– Да, сэр.

– Не могли бы вы описать этот звонок?

– Звонил мистер Нортон и…

Мейсон уже начал вставать, но Клод Драмм опередил его, перебив свидетеля:

– Секундочку, сержант. Я хочу предупредить вас, что вы находитесь под присягой и должны давать свидетельские показания только в отношении тех фактов, которые известны вам лично. Вы лично не знали, что поступил звонок от Эдварда Нортона. Вы знаете только, что вам кто-то позвонил.

– Он сказал, что говорит Эдвард Нортон, – выпалил сержант.

В зале послышался смех, за которым немедленно последовал удар молоточка судьи Маркхэма, призывающий к тишине.

– Просто сообщите нам, что вам сказали по телефону, – попросил Драмм, боковым зрением поглядывая в сторону Мейсона, ожидая, что со стороны защиты последует возражение.

Мейсон сидел с безразличным видом.

– Вы не хотите перефразировать вопрос, господин заместитель окружного прокурора? – спросил судья Маркхэм.

Стало заметно, что Драмму неуютно.

– Никаких возражений со стороны защиты нет, ваша честь, – заявил Мейсон.

– Хорошо, – сказал судья. – Отвечайте, сержант.

– Он позвонил, и я зарегистрировал время звонка – одиннадцать четырнадцать вечера. Мужчина представился как Эдвард Нортон и сообщил о краже автомобиля марки «Бьюик», заводской номер 6754093, номерной знак 12M-1834. Он хотел, чтобы мы нашли машину и арестовали водителя, кто бы он ни был. Насколько я помню, он сказал, что, даже если сидящий или сидящая за рулем – его родственники, он все равно хочет, чтобы его или ее арестовали.

– Вы можете проводить перекрестный допрос, – повернулся Клод Драмм к Мейсону.

– Этот звонок состоялся единовременно? – спросил адвокат.

– Что вы имеете в виду, сэр?

– Просто проверяю, свежо ли событие у вас в памяти.

– Конечно, единовременно, – ответил сержант.

Мейсон достал из своего дипломата газету.

– Вы сделали заявление журналистам, когда событие было еще свежо в вашей памяти, не так ли?

– Да, я разговаривал с ними на следующее утро.

– А разве вы не заявляли в то время, что звонок был прерван?

– Вношу протест! – закричал заместитель окружного прокурора. – Вы своим вопросом обвиняете свидетеля.

– Я просто пытаюсь освежить события в его памяти, – ответил Мейсон.

Сержант Махоней старался жестами привлечь внимание суда.

Судья Маркхэм улыбнулся и заявил:

– Я вижу по свидетелю, что вы освежили его память, господин адвокат. Продолжайте, сержант.

– Все правильно. Теперь я вспомнил. Я принял звонок, а в середине разговора нас разъединили – кажется, в первой части. Он представился, назвал свой адрес, выяснил, попал ли в полицейский участок, и заявил, что хочет сообщить об имевшем место преступлении. Затем нас разъединили. Я уже посмотрел в справочнике и нашел его телефонный номер, чтобы перезвонить, но он снова дозвонился сам и сказал, что нас разъединили.

– Это все, – многозначительно объявил Мейсон.

Клод Драмм выглядел удивленным.

– Какое отношение это имеет к делу? – резким тоном спросил он.

Судья постучал молоточком по столу.

– Тихо! – крикнул он. – У вас есть еще вопросы к свидетелю, господин заместитель окружного прокурора?

– Нет, – ответил Клод Драмм, он задумчиво смотрел на Мейсона.

– Приглашайте следующего свидетеля, – приказал судья Маркхэм.

– Артур Кринстон, – объявил Клод Драм.

Артур Кринстон поднялся со стула в зале суда, прошел вперед, принял присягу и сел в свидетельское кресло.

– Вас зовут Артур Кринстон, и вы являетесь здравствующим партнером фирмы «Кринстон и Нортон», которая состояла из вас и Эдварда Нортона?

– Все правильно, сэр.

– Эдвард Нортон мертв?

– Да, сэр.

– Вы видели труп Эдварда Нортона, мистер Кринстон?

– Да, сэр. Двадцать третьего октября текущего года.

– В какое время?

– Я впервые увидел труп в одиннадцать тридцать пять или тридцать шесть вечера.

– Где находился труп?

– Лежал на письменном столе в кабинете Нортона с разбитой головой.

– Что вы сделали?

– Сообщил в полицию.

– Вы в тот вечер виделись с обвиняемой Фрэнсис Челейн?

– Да.

– В какое время?

– Примерно в полночь или около того.

– Вы сказали ей о смерти ее дяди?

– Да.

– Вы упоминали о краже «Бьюика» и о том, что ее дядя звонил в полицию?

– Да.

– Она в то время сказала вам что-нибудь о «Бьюике»?

– Отвечайте: да или нет, – предупредил судья Маркхэм. – Это предварительный вопрос.

– Да, – кивнул Артур Кринстон.

– В какое время?

– Около полуночи.

– Кто присутствовал при вашем разговоре?

– Мисс Челейн, мистер Дон Грейвс и я.

– Больше никого не было?

– Нет, сэр.

– Что она сказала?

– Она сказала, что взяла «Бьюик» примерно без четверти одиннадцать и поехала кататься, а вернулась примерно в четверть первого или что-то около полуночи.

– Чем занимался мистер Нортон, когда вы в последний раз видели его живым, мистер Кринстон?

– Стоял у окна своего кабинета и разговаривал со мной. Я находился внизу.

– Что он сказал?

– Он спросил, может ли Дон Грейвс поехать вместе со мной в город – то есть ко мне домой.

– Что вы ответили?

– Что мне требуется спросить разрешения у судьи Пурлея, потому что я на его машине.

– Что произошло потом?

– Я подошел к машине, спросил разрешения у судьи Пурлея и получил утвердительный ответ. Затем я вернулся под окно и сообщил об этом мистеру Нортону. Он находился в своем кабинете, но уже немного отошел от окна. Я крикнул ему, что все в порядке, а мистер Грейвс, который предвидел, что судья Пурлей согласится, уже спускался по ступенькам с крыльца, чтобы присоединиться к нам.

– А затем?

– Я сел на переднее сиденье рядом с судьей Пурлеем, а мистер Грейвс – на заднее, и мы поехали по петляющей дороге, которая показана на плане и карте, а потом в определенном месте мы повернули и поехали назад к дому. Насколько я понял, я не имею права пересказывать то, что говорилось в машине?

– Нет, мистер Кринстон.

– Ладно. Мы вернулись, снова вошли в дом и обнаружили тело мистера Нортона, которое я уже описывал, потом мы сообщили в полицию.

– Вы можете проводить перекрестный допрос, – неожиданно объявил Клод Драмм, повернувшись к Мейсону.

Адвокат в течение нескольких секунд с ничего не выражающим лицом разглядывал Артура Кринстона, а затем резким тоном спросил:

– Вы тем вечером разговаривали с мистером Нортоном?

– Да. У меня была назначена с ним встреча, я опоздал на несколько минут. Если я все правильно помню, я приехал в шесть минут двенадцатого.

– О чем вы разговаривали с мистером Нортоном?

Выражение лица Артура Кринстона слегка изменилось – он сделал гримасу и слегка покачал головой. Это, казалось, был предупредительный жест Мейсону.

Клод Драмм, который уже вскочил на ноги, чтобы выступить с возражением против заданного вопроса, заметил жест Кринстона, внезапно улыбнулся и сел на место.

Артур Кринстон посмотрел на судью Маркхэма.

– Отвечайте на вопрос, – потребовал Мейсон.

– Вам это только навредит, – выпалил Кринстон.

Судья Маркхэм постучал молоточком по столу.

– У вас есть возражения, господин заместитель окружного прокурора? – спросил он.

Клод Драмм, улыбаясь, покачал головой:

– Никаких. Пусть свидетель отвечает на вопрос.

– Отвечайте на вопрос, – приказал судья Маркхэм.

Кринстон заерзал в свидетельском кресле:

– Ваша честь, если я перескажу суть нашего разговора с мистером Нортоном, это пойдет совсем не на пользу обвиняемой Фрэнсис Челейн, и мистер Мейсон знает об этом. Я не понимаю, почему он задал такой вопрос, но…

Судья Маркхэм снова стукнул молоточком по столу.

– Свидетель должен воздержаться от комментариев, – ледяным тоном заявил он, – и отвечать на задаваемые ему вопросы. Свидетель, конечно, осведомлен, что подобные заявления, сделанные во время слушания, особенно на судебном процессе такого рода, являются неуважением к суду. Господам присяжным следует не обращать внимания на заявление свидетеля, а также ни на какие другие заявления свидетелей, кроме ответов на поставленные вопросы. Мистер Кринстон, вы должны ответить на вопрос адвоката защиты, в противном случае вы будете оштрафованы за неуважение к суду.

– Мы говорили о попытке шантажа мисс Челейн, – сказал Кринстон тихим голосом.

На лице Клода Драмма появилось победное выражение.

– О попытке шантажа экономкой, миссис Мейфилд? – спросил Мейсон.

Улыбка сошла с лица Клода Драмма. Он вскочил на ноги.

– Ваша честь, я возражаю! – закричал он. – Это несущественно и не относится к делу, вопрос является наводящим. Мистер Мейсон прекрасно знает, что миссис Мейфилд является важным свидетелем со стороны обвинения в этом деле, и предпринимает попытку дискредитировать ее…

– При перекрестном допросе разрешаются наводящие вопросы, – заметил судья Маркхэм. – Вы не стали выступать с возражением, когда адвокат защиты спросил свидетеля о сути разговора, а поскольку это перекрестный допрос, я разрешаю вопрос.

Клод Драмм медленно опустился на свой стул.

Кринстон неуютно заерзал в свидетельском кресле.

– Имя миссис Мейфилд не упоминалось, – наконец сказал он.

– Вы уверены? – спросил Мейсон.

– Ну, оно могло быть упомянуто как одна из возможностей.

– Значит, оно было упомянуто как один из возможных вариантов? Я правильно вас понял?

– Да, могло.

Мейсон внезапно перевел направление атаки:

– Днем двадцать третьего октября мистер Эдвард Нортон получил довольно крупную сумму в тысячедолларовых купюрах, не так ли, мистер Кринстон?

– Насколько я знаю, да, – угрюмо ответил тот.

– Вы обеспечили получение денег?

– Нет, сэр.

– В тот день вы ходили в один из банков, в котором у фирмы «Кринстон и Нортон» имелся счет?

– Да.

– В который?

– «Вилерс Траст энд Сейвингс».

– С кем вы там разговаривали?

Внезапно Кринстон изменился в лице:

– Я бы предпочел не отвечать на этот вопрос.

Клод Драмм вскочил с места.

– Я возражаю! – закричал он. – Это несущественно и не относится к делу. Перекрестный допрос ведется неправильно.

Мейсон лишь улыбнулся в ответ.

– Ваша честь, – обратился адвокат защиты к судье, – могу я выступить с короткой аргументацией?

– Хорошо, – согласился судья Маркхэм.

– При допросе этого свидетеля выставившей стороной он заявил, что является здравствующим партнером фирмы «Кринстон и Нортон». Я не стал выражать протест, когда был задан этот вопрос, хотя, возможно, для ответа на него требовался вывод свидетеля, но при перекрестном допросе у меня есть право выяснить у него, какой деятельностью он занимался как один из партнеров и причины, на которых основывались его выводы.

– Но не за все время деятельности фирмы, – заметил судья Маркхэм.

– Нет, сэр, – ответил Мейсон. – Именно поэтому я ограничил вопрос временны́ми рамками – двадцать третьим октября – днем смерти Нортона.

Судья Маркхэм посмотрел на адвоката тяжелым и осторожным взглядом. Мейсон не стал отводить глаза, которые прямо встретили взгляд судьи.

Клод Драмм вскочил на ноги.

– Дела фирмы, – заявил он, – не имеют никакого отношения к делу.

– Но вы сами квалифицировали свидетеля как члена фирмы, – заметил судья Маркхэм.

– Только для того, чтобы показать, что он был близко знаком с погибшим, ваша честь.

Судья покачал головой:

– Я не убежден в том, что перекрестный допрос ведется должным образом, но в деле такого рода я не хочу грешить против обвиняемых. Отвечайте на вопрос, свидетель.

– Отвечайте на вопрос, мистер Кринстон, – повторил Мейсон. – С кем вы разговаривали?

– С мистером Шерманом, президентом банка.

– Что вы обсуждали?

– Дела фирмы.

– Вы говорили о погашении долга примерно на девятьсот тысяч долларов – долга фирмы перед банком, доказательством которого являются долговые расписки, если я все правильно понял, подписанные только вами как частным лицом, не так ли?

– Нет, сэр, не так. Это долговые расписки фирмы, подписанные «Кринстон и Нортон».

– Подписанные именем фирмы «Кринстон и Нортон», но под ними стоит подпись только Артура Кринстона, не так ли?

– Думаю, так, – ответил Кринстон. – В основном делами фирмы, связанными с банковскими операциями, занимался я – то есть я подписывался под долговыми расписками за фирму, хотя в большинстве случаев на чеках расписывались мы оба. Нет, я хотел бы изменить только что сделанное заявление. Мне кажется, что документы в «Вилерс Траст энд Сейвингс Банк» были подписаны моим именем от лица фирмы, и таким же образом выписывались чеки.

– Вы отправились в дом к мистеру Нортону, чтобы обсудить с ним наступление срока выплат по этим долговым обязательствам, не так ли?

– Да.

– Тогда почему вы стали обсуждать шантажирование Фрэнсис Челейн экономкой? Как так получилось?

– Я не говорил, что экономкой! – закричал Кринстон. – Я сказал, что ее имя было упомянуто как возможный вариант.

– Понятно, – сказал Мейсон. – Я ошибся. Отвечайте.

– Потому что деловые вопросы, относящиеся к этим долговым распискам, отняли всего несколько минут времени. Мистера Нортона очень волновало шантажирование его племянницы, и он настоял на том, чтобы отложить обсуждение дел и спросить моего совета по этому поводу.

– А почему ее шантажировали, как он считал? – поинтересовался Мейсон.

– Он думал, что это происходит из-за чего-то, что она сделала.

– Естественно. Он упомянул, что именно она сделала?

– Нет, не думаю.

– Он упомянул, что это могло быть?

– Он упомянул, что у нее неуправляемый характер, – внезапно выпалил Кринстон и закусил губу. – Секундочку. Я не хотел этого говорить. Я снимаю свое заявление. Не думаю, что он сказал подобное. Это моя ошибка.

– Ваша ошибка или вы пытаетесь защищать обвиняемую Фрэнсис Челейн? – спросил Мейсон.

Лицо Кринстона побагровело.

– Я стараюсь ее защитить гораздо лучше, чем вы! – воскликнул он.

Судья Маркхэм постучал молотком по столу:

– Мистер Кринстон, суд уже один раз предупреждал вас. Теперь мы заявляем, что вы выразили неуважение к суду, и налагаем на вас штраф в размере ста долларов за выказанное неуважение.

Раскрасневшийся Артур Кринстон склонил голову.

– Продолжайте, – сказал судья.

– Обсуждали ли вы с мистером Нортоном что-либо еще, кроме вопросов задолженности банку, дел фирмы и возможности шантажирования его племянницы?

– Нет, сэр, – с явным облегчением сказал Артур Кринстон, потому что вопрос не касался шантажа.

Мейсон вежливо улыбнулся.

– Возможно, ваша честь, мне в дальнейшем потребуется снова вызвать мистера Кринстона для продолжения перекрестного допроса, но в настоящий момент у меня больше вопросов нет, – объявил Мейсон.

Судья Маркхэм кивнул.

– У вас есть вопросы к свидетелю? – обратился он к Клоду Драмму.

– Сейчас нет, – ответил заместитель окружного прокурора, – но если адвокат защиты оставляет за собой право вызвать этого свидетеля для продолжения перекрестного допроса, я оставляю за собой право задать ему несколько вопросов после перекрестного допроса.

– Вам будет предоставлено это право, – постановил судья Маркхэм. – Продолжайте.

Клод Драмм драматично повысил голос.

– Я хотел бы пригласить мистера Дона Грейвса, – объявил он.

Дон Грейвс поднялся со своего места в зале суда и прошел вперед. Зрители оглядывались на него и перешептывались. Слушание дела об убийстве продвигалось очень быстро, что являлось необычным, а адвокат защиты, казалось, упускал много возможностей при перекрестных допросах. Однако те, кто знал Мейсона, не сомневались в нем, потому что его техника защиты в суде стала образцом среди адвокатов.

Было очевидно, что судья Маркхэм заинтригован так же, как и зрители. Время от времени он переводил задумчивый взгляд на спокойное и безмятежное лицо Перри Мейсона.

Дон Грейвс откашлялся и в ожидании посмотрел на Клода Драмма.

– Вас зовут Дон Грейвс, и вы работали двадцать третьего октября сего года и некоторое время до этого доверенным секретарем мистера Эдварда Нортона, не так ли?

– Да, сэр.

– Вы находились вместе с мистером Нортоном вечером двадцать третьего октября?

– Да, сэр.

– Когда вы в последний раз видели его в тот вечер?

– Примерно в половине двенадцатого.

– Вы видели его до этого?

– О да! Мистер Кринстон вышел из кабинета где-то в одиннадцать двадцать семь или двадцать восемь, и практически сразу же после ухода мистера Кринстона мистер Нортон вышел в приемную и заявил, что мне нужно съездить домой к мистеру Кринстону за какими-то документами.

– Что произошло потом?

– Мистер Кринстон спустился вниз, а мистер Нортон велел мне разбудить Питера Девоэ, шофера, чтобы тот отвез меня в дом Кринстона. Затем, как только я двинулся по направлению к лестнице, мистер Нортон крикнул: «Подожди! У меня появилась другая идея» – или что-то в этом роде. Он подошел к окну и позвал мистера Кринстона, чтобы спросить, не могу ли я поехать вместе с ним. Мистер Кринстон ответил, что он приехал на машине судьи Пурлея и ему требуется спросить разрешения, а я, предполагая, что судья Пурлей не будет возражать и что дорога́ каждая минута, бросился вниз по лестнице и как раз открыл входную дверь, когда Кринстон кричал моему шефу, что судья Пурлей готов взять меня. Я подбежал к автомобилю судьи и сел на заднее сиденье, затем судья завел мотор, и мы поехали по петляющей дороге, пока не доехали до того места, что судья Пурлей показывал на карте.

– А дальше?

– Там я повернулся и посмотрел назад, – с драматизмом в голосе сообщил Дон Грейвс, – и увидел в заднее стекло машины то, что происходило в кабинете Эдварда Нортона.

– И что вы увидели?

– Я увидел, как человек поднял трость и ударил мистера Нортона по голове.

– Вы его могли узнать?

– Думаю, да.

– Кто это был, как вы решили?

– Я возражаю, – заявил Мейсон. – Вопрос требует вывода свидетеля и является наводящим. Этот свидетель заявил, что он думал, что может произвести идентификацию.

Судья Маркхэм, видимо, ожидал от Мейсона долгих споров по критическому вопросу. Никаких аргументов не последовало. Маркхэм посмотрел на Клода Драмма. Заместитель окружного прокурора пожал плечами:

– Свидетель заявил, что, по его мнению, он мог произвести идентификацию. Слово «думал» – просто разговорное выражение.

– Пожалуйста, разберитесь с этим вопросом, – постановил судья Маркхэм.

– Хорошо, – кивнул Клод Драмм и повернулся к свидетелю: – Мистер Грейвс, вы сказали, что подумали, что сможете идентифицировать этого человека. Что вы имели в виду?

– Я считаю, что понял, кто был этот мужчина. Я думаю, что узнал его. Я не мог четко разглядеть его лица, но я мог узнать его по манере держать голову, плечи и по общим очертаниям его фигуры.

– Этого достаточно, – заявил Клод Драмм. – Человеку не требуется видеть черты лица, чтобы идентифицировать кого-то. Возражение защиты касалось весомости, а не допустимости доказательств.

Судья Маркхэм в ожидании посмотрел на Мейсона. Адвокат молчал.

– Я отклоняю возражение, – объявил судья. – Отвечайте на вопрос, свидетель.

– Это был Роберт Глиасон, – сказал Дон Грейвс.

– В комнате находился кто-либо еще? – спросил Клод Драмм.

– Да, сэр.

– Кто?

– Женщина, сэр, одетая во что-то розовое.

– Вы хорошо разглядели эту женщину?

– Я видел часть ее плеча, какую-то часть волос и руку.

– Вы могли узнать ту женщину по тому, что видели?

Судья Маркхэм не дал свидетелю ответить.

– Я думаю, мистер Драмм, что, если я и разрешил первую идентификацию, поскольку возражение касалось весомости, а не допустимости доказательств, здесь свидетель видел лишь малую часть тела женщины на довольно большом расстоянии, как показывают план и карта. В данном случае возражение должно касаться и весомости, и допустимости доказательств, поэтому я принимаю возражение, относящееся к идентификации женщины.

– Ваша честь, – обратился к судье Мейсон, – никаких возражений по идентификации женщины сделано не было.

– Никаких возражений? – переспросил судья Маркхэм.

– Никаких, ваша честь.

– Хорошо, но я приму возражение, если оно будет сделано, – заявил судья.

– Возражений сделано не будет, – сообщил Мейсон.

По залу суда прошел шум.

– Хорошо, отвечайте на вопрос, – принял решение судья Маркхэм с побагровевшим лицом.

– Да, сэр, – сказал Дон Грейвс. – Я думаю, что это была Фрэнсис Челейн. В этом случае я не так уверен, как с Робертом Глиасоном, но считаю, что Фрэнсис Челейн. Она была одета, как Фрэнсис Челейн, цвет ее волос и манера держать плечи навели меня на мысль, что это Фрэнсис Челейн.

– Вы давно знаете Фрэнсис Челейн? – спросил Клод Драмм.

– Более трех лет.

– Вы жили с ней в одном доме все это время?

– Да, сэр.

– А она, насколько вам известно, имела в то время, когда вы видели ее в кабинете Эдварда Нортона, какое-либо платье или другой предмет туалета того цвета, как одежда на женщине, которую вы видели в окне?

– Да, сэр.

– Что вы сделали, если вообще что-либо сделали?

– Я сообщил спутникам, что увидел, и попросил развернуть машину.

– Я лично требую вычеркнуть этот ответ из протокола, – объявил судья Маркхэм. – Это несущественно и не относится к делу. Вопрос касался того, что дальше сделал свидетель относительно того, что происходило в кабинете. Разговоры между сторонами, имевшие место вне присутствия обвиняемых и не являющиеся частью того, что совершил сам свидетель или лично видел, недопустимы.

– Хорошо, – сказал Клод Драмм. – Что произошло потом? Что вы сделали относительно мистера Нортона?

– Я вернулся в дом, поднялся по лестнице в кабинет и обнаружил тело, лежавшее на столе с разбитой головой, – ответил Дон Грейвс.

– Вы можете проводить перекрестный допрос, – повернулся Клод Драмм к защитнику.

Мейсон встал и уставился на Дона Грейвса. В зале суда сразу же почувствовалось напряжение. Зрители поняли, что это кульминационная часть всего процесса.

– У вас хорошее зрение? – спросил Мейсон.

– Да.

– Вы считаете, что, сидя в движущемся на большой скорости автомобиле, в указанной точке, глядя в заднее стекло, вы моментально смогли узнать находившихся в кабинете?

– Да, сэр, я знаю, что смог.

– Откуда у вас такая уверенность?

– Я тогда понял, кто это, а в дальнейшем, чтобы проверить свою способность сделать подобное, я провел соответствующие эксперименты.

– Вычеркните последнюю часть ответа! – крикнул судья Маркхэм.

– У меня нет возражений касательно этой части, – заявил Мейсон. – Если суд не против, я хотел бы развить эту тему.

– Хорошо, – согласился судья.

– Вы утверждаете, что в дальнейшем проводили эксперименты?

– Да, сэр.

– В машине?

– Да, сэр.

– В кабинете находились люди?

– Да, сэр.

– Кто находился в кабинете?

– Мистер Драмм, заместитель окружного прокурора и еще два его подчиненных.

– Вы смогли их узнать?

– Да, сэр. Понимаете, сэр, в кабинете очень широкие окна и прекрасное освещение.

– Машина, участвовавшая в эксперименте, ехала не на очень высокой скорости?

– На той же скорости, что и машина, в которой я сидел в ночь убийства.

– В том случае вы ехали на машине судьи Пурлея?

– Да, сэр.

– Но эксперименты проводились в другой машине, а не в машине судьи Пурлея?

– В другой.

– В таком случае эксперименты проводились не в тех же условиях – то есть не в той машине, а следовательно, заднее стекло было другим?

– Но они идентичны! – воскликнул Дон Грейвс.

Мейсон с укором посмотрел на свидетеля.

– Эксперименты проводились не в тех же условиях? – повторил он.

– Нет, сэр.

– А вы осмелитесь провести эксперимент в тех же условиях?

– Я возражаю на основании того, что это спорный вопрос! – рявкнул Клод Драмм.

– Я считаю, что его, конечно, можно назвать спорным, но в данном случае, как мне кажется, вопрос показывает заинтересованность или пристрастность свидетеля. Вопрос был в том, осмелится ли свидетель провести эксперимент в тех же условиях, – заявил судья Маркхэм.

– Но подобный эксперимент не докажет ничего, кроме того, что уже было доказано, – ответил Драмм.

– Вопрос в том, осмелится ли свидетель провести подобный эксперимент, – повторил судья Маркхэм. – Я разрешаю его. Ответьте, мистер Грейвс.

– Отвечайте на вопрос, – повернулся Мейсон к свидетелю.

– Да, я готов участвовать в подобном эксперименте.

– Если судья Пурлей предоставит свою машину, вы будете участвовать в эксперименте?

Клод Драмм вскочил на ноги:

– Теперь задан уже другой вопрос, ваша честь. Сейчас адвокат защиты спрашивает, не осмелится ли он, а будет ли участвовать в эксперименте.

– Если вы протестуете, я принимаю ваше возражение, – постановил судья Маркхэм.

Мейсон повернулся к присяжным:

– В таком случае у меня больше нет вопросов.

– Больше нет вопросов? – переспросил Клод Драмм.

– Нет. Факт говорит сам за себя, – ответил Мейсон. – Вы боитесь провести эксперимент в тех же условиях.

Судья Маркхэм постучал молоточком по столу.

– Господин адвокат, я попросил бы вас не переходить на личности и обращаться к суду, а не к противной стороне, – заметил судья Маркхэм.

– Простите, ваша честь, – сказал Мейсон, но в его голосе не слышалось ни доли смирения, в глазах поблескивали огоньки задора.

Клод Драмм уставился на Мейсона, в задумчивости нахмурив лоб.

– Ваша честь, – обратился к судье Драмм, – могу ли я попросить суд отложить слушание дела до десяти часов завтрашнего утра? Я несколько удивлен неожиданным поворотом, который приняло дело.

– Вы удивлены не больше, чем суд, – сказал Маркхэм. – Приятно удивлен, должен признаться. Обычно слушания дел об убийстве растягиваются надолго, поэтому такое быстрое развитие событий стало для нас новостью. Ваша просьба будет удовлетворена, господин заместитель окружного прокурора. Заседание откладывается до завтрашнего утра, до десяти часов. Господа присяжные должны помнить, что они не имеют права обсуждать дело между собой или позволять кому-либо обсуждать его в своем присутствии.

Судья стукнул молоточком по столу.

Мейсон повернулся и посмотрел прямо в темные глаза Фрэнсис Челейн.

Он ободряюще улыбнулся ей.

Роб Глиасон, сидевший рядом со своей женой, казался измученным и изможденным, события последних дней явно сказывались на нем. Это был комок нервов, его глаза наполнял страх.

Девушка же оставалась спокойной и собранной, ее взгляд ничего не выражал. Она высоко держала голову.

Мейсон склонился к ней.

– Пожалуйста, верьте в меня, – сказал он.

И лишь только тогда она улыбнулась. В ней стали заметны перемены, происшедшие за время испытаний, выпавших на ее долю. В улыбке проглядывала грусть, а на лице – намек на появляющуюся способность терпеть, которой раньше в ней не наблюдалось. Она ничего не ответила, но ее улыбка сказала о многом.

– Можно перекинуться с вами парой слов, сэр? – спросил Роб Глиасон. – С глазу на глаз?

К ним подошел помощник шерифа и дотронулся до плеча Фрэнсис Челейн. Мейсон повернулся к нему и попросил:

– Подождите секундочку, пожалуйста. Мне надо переговорить с клиентом.

Адвокат отвел Роба Глиасона в сторону.

– Все черно, не так ли? – шепотом произнес молодой человек.

Мейсон пожал плечами.

– Если дело обернется против нас, я все возьму на себя.

– Что вы хотите сказать?

– Я во всем признаюсь и возьму вину на себя. Я хочу освободить Фрэн от какой-либо ответственности.

Мейсон неотрывно и безжалостно смотрел в глаза Роба Глиасона.

– До этого дело еще не дошло, – сказал адвокат. – И не дойдет. Держите язык за зубами.

Мейсон дал сигнал охранникам, что разговор окончен.

Глава 22

Харри Неверс сидел за столом Мейсона напротив адвоката.

Журналист постриг волосы, чисто побрился, надел только что отглаженный костюм. Он закинул ногу на ногу и оценивающим взглядом рассматривал Мейсона.

– Естественно, я окажу тебе услугу, если это в моих силах, – сказал журналист. – Наши к тебе настроены благосклонно. Ты нам здорово помог с интервью с Фрэнсис Челейн.

– Я хочу, чтобы ты сделал упор на том факте, что заместитель окружного прокурора секретно проводил эксперименты с целью определения, говорит Дон Грейвс правду или нет.

Неверс кивнул и зевнул.

– Насколько я понял, мы должны намекнуть между строк, что заместитель окружного прокурора не стал бы проводить эти эксперименты, если б ему в голову не закрались сомнения об убедительности доказательств?

Мейсон утвердительно кивнул.

– Ну, это уже сделано, – свойственным ему бесстрастным, монотонным голосом сообщил Харри Неверс. – Эту услугу я оказал тебе заранее.

– Прекрасно, но это еще не все. Я хочу, чтобы ты сделал упор на тех событиях, что имели место перед закрытием слушания, – заместитель окружного прокурора отказался провести эксперимент в идентичных условиях.

– Ладно. Что за этим стоит?

– За чем? – спросил адвокат.

– За экспериментами.

– Сам посуди. Клод Драмм проводил эксперимент. Это показывает, что он сомневался в способности свидетеля рассмотреть тех, кто находился в кабинете. Более того, теперь Клод Драмм отказывается от эксперимента в точно таких же условиях, как в ночь убийства.

– Чушь, – сказал репортер. – Так ты можешь рассуждать перед присяжными, но я-то спрашиваю тебя, что за всем этим стоит.

– Ничего не стоит, – ответил Мейсон.

– Черта с два! Не думай, что я для тебя собираюсь каштаны из огня вытаскивать. Ты мне помог, и я тебе помогу, но не рассчитывай, что сможешь моими руками жар загребать. Я не намерен из-за тебя обжечься, если только я не уверен, что каштан не стоит того, чтобы тянуть за ним руку.

– Ты неправильно понял меня, Харри, – покачал головой Мейсон. – Я просто хочу провести тест в полностью идентичных условиях.

– Ну тогда давай немного поговорим на эту тему. Что ты имеешь в виду под полностью идентичными условиями?

– Мне требуется, чтобы эксперимент был организован следующим образом: я сяду на переднее сиденье рядом с судьей Пурлеем, который поведет машину, то есть займу место Артура Кринстона. Я готов предложить Драмму сесть сзади, рядом с Доном Грейвсом.

Харри Неверс с удивлением посмотрел на адвоката:

– Ты спятил?

– Нет.

– Слушай, ты просто невинное дитя. Ни в коем случае не позволяй Клоду Драмму обдурить себя своими словами про честность и справедливость. Это один из самых наглых плутов во всей игре. Именно он избавился от первого заявления Дона Грейвса, которое тот сделал полиции, – помнишь, листы неизвестно куда пропали. Тогда Грейвс сказал, что убийство совершил Девоэ, и не упоминал ни про какую женщину.

– Знаю. И что из этого?

– Да просто то, что он так обставит любой эксперимент, что даже с завязанными глазами Дон Грейвс не ошибется. Если ты позволишь ему сесть рядом с Грейвсом, где он сможет дать ему сигнал, толкнуть в бок или шепнуть, то ты полный идиот.

Мейсон улыбнулся в ответ.

– Ладно, выкладывай, что ты там задумал, или не получишь от меня никакой помощи, – сказал журналист.

– Иногда складываются такие ситуации, когда приходится использовать определенную стратегию. Например, если ты хочешь подкрасться к стае гусей, всегда предпочтительнее идти за лошадью.

– Что все это значит?

– Гуси – дикие птицы, и они улетят, если заметят что-то непонятное или что-то напоминающее охотника, – начал объяснения Мейсон. – А к виду лошади они привычны. Когда гуси видят, что за ними идет лошадь, они не обращают на нее никакого внимания.

– Так что ты решил пойти за лошадью?

Мейсон кивнул.

Неверс встал с кресла и посмотрел в глаза адвокату:

– Послушай, ты приобрел репутацию проныры и отличного бойца. Ты умеешь так повернуть дело, что оказываешься в выгодном положении для решающего удара, а затем концентрируешься на нем. Ты не тратишь времени на мелкие, не имеющие значения детали. А теперь я хотел бы услышать от тебя, в чем на этот раз будет заключаться твой финальный удар.

– Я еще сам не уверен, – ответил Мейсон. – Может, его не получится.

– Черта с два! – воскликнул Неверс. – Ты сам посмотри, как ты ведешь дело: сидишь сложа руки и позволяешь обвинению представлять доказательства, какие бы им ни захотелось. Ты еще ни разу не провел перекрестного допроса их свидетелей таким образом, чтобы вытянуть какой-то факт, который пошел бы на пользу твоим клиентам.

– Что ты хочешь сказать? – низким, зловещим тоном спросил Мейсон.

– Не кипятись, – бесстрастно ответил Неверс. – Меня ты не проведешь. Ты не хуже меня знаешь, что в ночь убийства Дон Грейвс сделал заявление полиции, в котором он утверждал или, по крайней мере, упомянул, что удар наносил Девоэ, шофер. Он сказал, что в кабинете во время убийства женщины не было, или он просто ничего не говорил ни про какую женщину. Ты позволил ему давать показания и не вытянул ничего про это несоответствие, и даже не намекнул на противоречивые заявления.

– Пользы бы это не принесло, – ответил Мейсон. – Те листы уничтожены, а Грейвс поклялся бы, что он никогда не делал подобных заявлений, или признался, что Фрэнсис Челейн попросила его помочь ей, и он попытался не впутывать ее.

– Чушь, – сказал Неверс.

Мейсон открыл ящик стола и достал бутылку с водкой.

– Пока могу сказать тебе следующее, Харри: если ты мне поможешь, то не пожалеешь об этом.

– А это означает?

– А это означает, что тебе нужно находиться в месте проведения эксперимента и оставить на первой полосе место для сенсационного репортажа.

Харри Неверс отодвинул предложенный стакан и поднес бутылку к губам. Он сделал с полдюжины глотков, а затем вернул ее адвокату.

– Когда ждать кульминации? – спросил журналист. – Прямо после эксперимента?

– Не думаю. Мне кажется, придется слегка поманипулировать.

Репортер стал размышлять вслух:

– Мы заставим заместителя окружного прокурора провести этот эксперимент. Он должен получиться, но ты что-то утаиваешь. Ты не борешься и ведешь это дело, словно коронерское расследование случая внезапной смерти с признаками насилия. Ты просто перепрыгиваешь через него, позволяя обвинению представлять все доказательства, какие они только хотят. Весь город говорит о твоей плохой защите.

– Правда? – приподнял брови Мейсон.

– Прекрати! – воскликнул Неверс с чувством. – Ты сам это прекрасно знаешь. Только что закончивший юридический факультет мальчишка провел бы это дело лучше тебя. Все обсуждают твою тактику. Город разделился на два лагеря – одни считают, что ты хитер, как сам дьявол, и что-то приготовил, а другие утверждают, что раньше тебе просто везло. Естественно, это важное дело. Оно касается женщины, у которой на кон поставлены миллионы, к тому же она тайно вышла замуж, а аспект тщательно скрываемой любовной связи всегда интересен и занимает место на первых страницах газет. Тебе представилась прекрасная возможность две или три недели самому появляться на первых полосах, если ты стал бы должным образом проводить защиту. Вместо этого ты делаешь черт знает что. Процесс продвигается, как намазанная жиром свинья между ног фермера.

Мейсон закрыл бутылку пробкой и убрал в ящик стола.

Неверс вопросительно посмотрел на него.

– Оправдываться собираешься? – спросил журналист.

– Нет.

Неверс ухмыльнулся и вытер рукой губы.

– Ладно. Я свой долг выполнил. Я скажу редактору, что сделал все возможное, чтобы хоть что-то из тебя вытащить. Не исключено, я что-нибудь придумаю, что читатели прочитают между строк.

Мейсон взял его под руку и проводил до двери в приемную.

– Послушай, Харри, если собираешься сам придумывать, смотри не переборщи.

Внезапно Мейсон резко повернулся к Неверсу у самой двери:

– Хорошо. Я открою тебе кое-что. Роб Глиасон намерен выступить с признанием и брать всю вину на себя, чтобы отмазать Фрэнсис Челейн.

Неверс уставился на адвоката:

– Ты что, хочешь, чтобы я это опубликовал?

– Почему бы и нет?

– Это нарушение профессиональной этики.

– Не беспокойся. Ты просто не станешь упоминать мое имя. Скажешь, что информация получена из источника, близкого к обвиняемым.

– Боже мой! Но представь, что случится, если мы не сможем подкрепить наше заявление.

– Ты сможешь их подкрепить. Если кто-то начнет на тебя давить, ты имеешь право раскрыть источник информации.

– Что она получена от тебя?

– Что она получена от меня, – кивнул Мейсон.

Неверс глубоко вздохнул:

– Послушай, Перри, уж чего я только не насмотрелся за свою журналистскую карьеру. Я писал о всевозможных судебных процессах, брал интервью у самых разных людей. Я видел хитрых и тех, кто считает себя хитрыми, придурков, которые даже не представляют, что они придурки, а уверены, что очень умны. Но ты пытаешься обмануть весь свет. Ни разу в жизни не брал подобного интервью у адвоката!

Мейсон положил правую руку между лопаток репортера и легонько протолкнул его в приемную:

– Хорошо. Я тебе помог, теперь твоя очередь.

В приемной стоял Фрэнк Эверли. По его поведению сразу же становилось заметно, что он горит от нетерпения.

– Ты меня ждешь? – спросил Мейсон.

Эверли кивнул.

– Заходи, – пригласил Мейсон.

Эверли прошел в кабинет. Адвокат подождал, пока Харри Неверс не вышел в коридор, а затем закрыл дверь своего кабинета и повернулся к помощнику.

Тот кашлянул и отвел глаза.

– Вам не кажется, мистер Мейсон, что дело продвигается слишком быстро? – спросил он.

Мейсон улыбнулся ему своими спокойными, усталыми глазами:

– Другими словами, ты слышал комментарии, что я запорол защиту и обвинение меня полностью растоптало, не так ли?

Эверли страшно покраснел и, задыхаясь, воскликнул:

– Я не говорил ничего подобного, мистер Мейсон!

– Ты когда-нибудь слышал байку о человеке, который подал иск в суд на соседа, заявляя, что соседская собака его укусила? – ласковым тоном спросил Мейсон. – В ответ сосед сообщил, что собака не злая, что она не кусала подавшего иск и что у него вообще никогда не было собаки.

– Да, этот анекдот – классика на юрфаке.

– В этом анекдоте защита вызывает смех, потому что охватывает слишком большую территорию. Запомни, что в случае сомнительного дела лучше пытаться иметь две тетивы в луке. Но если у тебя две тетивы, ты, увеличивая надежность, снижаешь эффективность оружия. Тетива не порвется, но стрела пролетит только одну четверть расстояния, которое она пролетела бы с одной тетивой.

– Вы хотите сказать, что жертвуете всем, чтобы сосредоточиться на каком-то одном моменте? – спросил Эверли.

– Да, – кивнул Мейсон. – Невиновность Фрэнсис и Роба Глиасона фактически показана свидетельствами, представленными к настоящему времени. Виновность обвиняемых просто не может быть доказана вне всяких разумных, обоснованных сомнений. Но я хочу, чтобы в головы присяжных засели не только разумные основания для сомнения. Я обязан полностью решить дело.

Фрэнк Эверли смотрел на Мейсона широко раскрытыми от удивления глазами.

– Боже мой! – воскликнул он. – Я думал, что представленные сегодня доказательства окончательно решили вопрос виновности Фрэнсис Челейн и Роба Глиасона. Я считал, что если мы не сломаем показания некоторых из этих свидетелей, то можем ждать только вердикта виновности в убийстве первой степени.

Мейсон устало покачал головой:

– Нет, упор в этом процессе уже сделан – тот, что мне требовался. Теперь мне нужно вбить это в головы присяжных так драматично, чтобы они все время помнили о том, что я хочу. И не забывай: я так потрепал Клода Драмма, что он на грани паники. Он понимает, что я приготовил козырной туз, иначе не представлял бы ему столько благоприятных возможностей.

– Присяжные нам совсем не симпатизируют, – заметил Эверли.

– Конечно, не симпатизируют и, не исключено, еще больше отвернутся от нас. Ты обратил внимание на то, что делает Клод Драмм? Он показывает Corpus delicti [3] с небольшим количеством поверхностных доказательств. Как раз перед тем, как закончить представление своей версии, он попросит приобщить к делу фотографии трупа на письменном столе, залитые кровью бумаги, страховой полис с каплями крови убитого и все в таком роде. Затем он передаст слово нам. И нам придется выступать перед присяжными, которые уже соответствующим образом подготовлены, чтобы вынести смертный приговор.

– Я только не понимаю, как вы собираетесь его остановить? – недоумевал Эверли.

– Я не собираюсь его останавливать, – улыбнулся Мейсон. – Я намерен преградить ему путь.

В кабинет вошла Делла Стрит.

– В приемной сидит мистер Дрейк. Он говорит, что у него важное дело, – сообщила она.

Мейсон улыбнулся ей:

– Ему придется минутку подождать. Мне надо кое-что объяснить Фрэнку.

Делла Стрит нежно посмотрела на адвоката:

– Я помню, как однажды попросила тебя кое-что объяснить мне. После этого я так в тебя поверила, что мне больше не требуется никаких доказательств.

Мейсон задумчиво взглянул на нее.

– Ты читала газеты? – спросил он.

– Да, – кивнула она.

– Ты в курсе, как идет судебный процесс?

– Да.

– Ты поняла, что я представляю слабую защиту?

Она слегка напряглась и осуждающе посмотрела на Фрэнка Эверли.

– Кто это сказал? – спросила она.

– На это намекают в газетах.

– Я только что поспорила с Полом Дрейком на половину своего месячного жалованья, что ты снимешь обвинение и с Фрэнсис Челейн, и с Роба Глиасона. Их обоих оправдают. Я думаю, это показывает, как я верю в тебя.

– Значит, у Дрейка плохие новости, – сделал вывод Мейсон. – Франк, Делла, выйдите, пожалуйста, мне надо переговорить с Полом. Вы знаете, что он работает на меня по этому делу. Возможно, раздобыл какую-то тщательно скрываемую информацию. Нечестно с его стороны делать ставки, если он ею воспользовался.

– Нет, он мне сказал, что у него есть определенные сведения, – призналась Делла.

– Он открыл тебе, какие именно?

– Нет, просто сказал, что не очень приятные новости для твоих клиентов, а я ему ответила, что у меня тоже кое-что есть.

– А у тебя что? – не понял Мейсон.

– Вера в тебя, – ответила Делла Стрит.

Мейсон махнул рукой:

– Ладно, выйдите, пожалуйста, и дайте мне поговорить с Дрейком. Посмотрим, что он разузнал.

Дрейк вошел в кабинет адвоката, сел, улыбнулся и закурил сигарету.

– Я выведал всю подноготную, – сообщил он.

– Выкладывай.

– Мы провели слежку в открытую.

– Меня не интересуют методы. Мне нужны факты.

– Тогда слушай. Твоя миссис Мейфилд – крепкий орешек.

– Знаю, – кивнул Мейсон. – Мне несколько раз приходилось с ней встречаться.

– Все дело в том, Перри, что полученная информация выглядит не очень-то благоприятно для твоих клиентов.

– Что ты имеешь в виду?

– Во-первых, миссис Мейфилд не знает столько, на сколько она намекала. Она сделала ошибку: не вовремя легла спать – за пятнадцать или двадцать минут до совершения убийства. Но вечером она рыскала по дому. Все началось с того, что она проведала, что Глиасон и Фрэнсис Челейн поженились. Она попыталась на этом обогатиться и выудила у Фрэнсис довольно большую сумму – не знаю, сколько точно, но где-то около десяти тысяч долларов. Затем Эдвард Нортон откуда-то пронюхал, что Фрэнсис шантажируют. Он вызвал ее к себе в кабинет и попытался выяснить, кому она платит и почему. Она, естественно, не осмелилась ему признаться, но Нортон был очень упрям и, чтобы получить ответ на интересующий его вопрос, полностью лишил племянницу денег. Таким образом, ей стало нечем расплачиваться с шантажисткой. Миссис Мейфилд заявила, что она сможет обогатиться в другом месте и, если Фрэнсис Челейн не в состоянии ей платить, она продаст информацию благотворительным учреждениям, которые, по завещанию отца Фрэнсис, имеют шанс получить кругленькую сумму. Конечно, миссис Мейфилд блефовала, но твоя клиентка не знала об этом. Ситуация пришла к разрешению в ночь убийства. Фрэнсис Челейн страшно поругалась с Нортоном. Нортон заявил, что, перед тем как лечь спать, составит бумагу, где официально закончит свое управление траст-фондом как доверенное лицо, установит ей ежегодный доход в соответствии с условиями завещания, а остаток передаст на благотворительные цели. Я не знаю, блефовал он или нет, но эти слова были сказаны. Затем миссис Мейфилд отправилась спать. На следующее утро у Фрэнсис Челейн оказались деньги, причем крупная сумма. Она дала миссис Мейфилд двадцать восемь тысяч долларов, чтобы та молчала, и экономка обещала держать язык за зубами. В тот вечер в доме находился Роб Глиасон и участвовал в разговоре Фрэнсис с Эдвардом Нортоном или, по крайней мере, в какой-то его части. Нортон пришел в ярость и обвинил племянницу во всех смертных грехах. Она тоже разозлилась и осыпала его такими выражениями, что у него наверняка завяли уши. После этого Глиасон отправился в комнату девушки. Это произошло после приезда Кринстона, но перед убийством. Примерно в это время миссис Мейфилд пошла спать. Она не знает, что точно произошло, но в одном уверена: ни в каком «Бьюике» Фрэнсис никуда не уезжала. Поэтому она не сомневалась, что девушка представляет ложное алиби. Потом она попыталась заловить тебя и выудить что-то за то, что она не станет впутывать Фрэнсис. Ты послал ее куда подальше, так что она сконцентрировала свои усилия на девушке и фактически получила от нее деньги. Затем она выяснила, что эти тысячедолларовые купюры имеют последовательные номера, их список хранится в банке и если она захочет их разменять на мелкие, то ее ждут неприятности. Так что она спрятала эти денежки и попробовала создать впечатление, что Фрэнсис заплатила тебе предварительный гонорар в размере двадцати восьми тысяч долларов тысячедолларовыми купюрами. Именно эту версию она представила окружному прокурору, и его люди ищут эти деньги. Они провели проверку твоих банковских счетов и обыскали твой офис. Теперь они пришли к выводу, что ты носишь купюры с собой. Клод Драмм собирается использовать миссис Мейфилд как свидетельницу, которая даст неожиданные для тебя показания. Она намерена заявить, что девушка ложно утверждала, что ездила в «Бьюике», а также рассказать об имевшей место ссоре. Обвинение разработало теорию, что ссору прервало появление Артура Кринстона. Пока Кринстон беседовал о делах с Нортоном, двое молодых людей запланировали убийство и, как только Кринстон уехал, бросились наверх и привели задуманное в исполнение, затем подложили улики в комнату Девоэ, чтобы свалить на него всю вину, если полицию не убедят взломанное окно и следы на мягком грунте.

– А что с Грейвсом? – спросил Мейсон. – Он что-нибудь выдал?

– Моя оперативница с ним здорово поработала. Она его просто вывернула наизнанку. Тебе, конечно, придется с ним непросто, но моей сотруднице он заявляет, что пытается защитить Фрэнсис Челейн или, по крайней мере, пытался, пока заместитель окружного прокурора не надавил на него.

– Послушай, – заговорил Мейсон. – Я считаю, что Нортон сам дал Фрэн деньги перед приездом Кринстона. Что об этом заявляет Грейвс?

– Вот это самая худшая часть его показаний. Он утверждает, что мог слышать каждое слово, произносимое в кабинете. Нортон достал бумажник и показал девушке сорок тысяч долларов, сообщив, что изначально приготовил эти деньги для нее, но ей он даст только небольшую сумму на каждодневные расходы. Затем он протянул ей две тысячедолларовые бумажки. Дон Грейвс считает, что мисс Челейн взяла деньги и именно эти купюры они с Глиасоном подложили Девоэ, пока Кринстон совещался с Нортоном. Затем твои клиенты вернулись и убили Нортона, взяли оставшиеся деньги у него из бумажника, чтобы дать взятку экономке и обеспечить ее молчание и заплатить тебе такой гонорар, чтобы в достаточной мере заинтересовать тебя и заставить заняться этим делом. Такова теория Дона Грейвса. Заместитель окружного прокурора планировал, что бо́льшая часть из того, что я тебе только что рассказал, всплывет при перекрестном допросе. Он думал дать тебе пощечину этими уликами. Сейчас Драмм занервничал, потому что ты практически отказался от ведения перекрестного допроса. Теперь он намерен представить все при повторном допросе свидетелей, выставленных им самим.

Мейсон потянулся, посмотрел на детектива и расхохотался:

– Пол, ты знаешь, что иногда осторожность является пороком?

– Что ты хочешь сказать?

– Я думаю, что в некоторых случаях разумно все поставить на один сокрушительный удар. В этом деле в моем луке только одна тетива. Если она порвется, мне конец. Но если нет – я пошлю стрелу прямо в яблочко.

– Здорово, если ты можешь разобраться во всем этом, Перри, потому что я чем больше думаю, тем больше прихожу в смятение. Мне кажется, что дело страшно запутано.

Мейсон начал ходить из угла в угол.

– Я боюсь только одного, – наконец сказал он. – Может, я плохо замаскировал свою истинную цель.

– Что ты имеешь в виду? – не понял детектив.

– Я пытаюсь выследить стаю гусей, двигаясь за лошадью, – ответил Мейсон. – Но боюсь, моя лошадь недостаточно велика, чтобы как следует меня спрятать.

Дрейк направился к двери.

– Послушай, – сказал он, уже взявшись за ручку, – пусть тебя это не волнует. За свою жизнь я видел массу дел об убийствах и говорил с сотнями адвокатов, которые считали, что у них есть за что зацепиться, хотя никакой точки опоры у них не было. Если ты думаешь, что тебе удастся спасти хотя бы одного из твоих клиентов, то у тебя гораздо больше оптимизма, чем у меня. Я только что поспорил с Деллой Стрит на половину ее месячного жалованья. Я считаю, что оба твои клиента будут осуждены. Побеседовав с тобой, я сейчас поспорю с ней и на вторую половину. Это показывает, как я верю в успех.

Когда за детективом закрылась дверь, Перри Мейсон остался стоять в центре кабинета, широко расставив ноги, расправив плечи, выдвинув вперед подбородок и внимательно глядя на закрытую дверь.

Глава 23

На первой странице «Стар» крупным шрифтом был напечатан заголовок:

«СВИДЕТЕЛЬ УБИЙСТВА МИЛЛИОНЕРА ОТКАЗЫВАЕТСЯ УЧАСТВОВАТЬ В ЭКСПЕРИМЕНТЕ».

Мейсон разложил газету на столе и, завтракая яйцами всмятку, с удовлетворением читал отчет. За крупным следовал второй заголовок, набранный более мелким шрифтом:

«Спор о зрении главного свидетеля обвинения. Защита бросает вызов, требуя проведения эксперимента, обвинение отказывается».

Мейсон посолил и поперчил яйца, добавил масла, достал подрумяненный гренок и усмехнулся.

Он прочитал отчет о судебном заседании, отметил, что брошенный им вызов обвинению напечатан жирным шрифтом, закончил завтрак, свернул газету и направился в офис.

– Какие новости? – поинтересовался он у Деллы Стрит.

Она задумчиво посмотрела на него с какой-то чуть ли не материнской улыбкой.

– Ты победишь, – сказала Делла.

Он тоже улыбнулся в ответ.

– Если заместитель окружного прокурора сейчас не примет вызов, то я выиграл дело перед присяжными, – кивнул адвокат.

– А что ты собираешься делать, если он все-таки его примет?

Мейсон подошел к окну и, нахмурив лоб, посмотрел на утреннее солнце.

– Я отвечу вопросом на вопрос. Ты повысила ставку в споре с Полом Дрейком?

– В два раза.

– Молодчина!

– Ты считаешь, что Клод Драмм согласится?

– Да.

– Как ты думаешь определять, что это будет справедливый эксперимент?

– Попытаюсь приложить все усилия и добиться того, чего хочу.

– По крайней мере, рекламу ты получил хорошую. Все утренние газеты строят догадки о том, какой у тебя козырь в запасе. Несколько раз тебя называли «старым лисом судебных заседаний»! Большинство репортеров утверждают, что обвинение беспокоит слишком быстрое продвижение слушания дела.

– Ты говоришь, что газеты все-таки решили, что я не так глуп, как представляюсь?

Она засмеялась:

– Я же на тебя поставила.

– У заместителя окружного прокурора есть несколько свидетелей, которые должны дать неожиданные показания.

– Неожиданные для кого? – поинтересовалась секретарша.

– Вот в этом-то весь вопрос, – ответил адвокат и направился к себе в кабинет.

Не успел он закрыть дверь, как зазвонил телефон.

– Алло! – взял трубку Мейсон.

– Доброе утро, господин адвокат. Говорит Драмм. Я обдумал ваше предложение об эксперименте и проверке зрения Дона Грейвса и решил согласиться на его проведение в абсолютно идентичных условиях. Я попрошу у суда отсрочки для подобного эксперимента. Я подумал, что лично дам вам заранее об этом знать.

– Очень мило с вашей стороны.

– Не стоит благодарности, – рявкнул Драмм.

Мейсон расхохотался:

– Я имел в виду, что сообщили мне.

– О! – только и мог сказать Драмм.

– У вас есть какие-нибудь определенные планы?

– Я объявлю о них в зале суда. Всего хорошего.

Мейсон все еще посмеивался, вешая трубку. Он нажал на кнопку, чтобы вызвать к себе Фрэнка Эверли.

– Фрэнк, – обратился к нему адвокат, – сегодня утром суд примет решение об отсрочке слушания дела для проведения эксперимента. Я не собираюсь идти в зал суда, сходи ты и выступи со стороны защиты. Это формальность. Драмм, несомненно, уже разработал какую-то схему проведения эксперимента и попытается как можно скорее выбить из тебя согласие, пока ты находишься в зале суда перед присяжными. Просто заяви, что я послал тебя как своего представителя, чтобы согласиться на отсрочку, но у тебя нет полномочий договариваться об условиях, при которых должен проводиться эксперимент. В таком случае ему потребуется связаться со мной и обсудить их, когда мы не будем перед присяжными.

Фрэнк Эверли одобрительно кивнул. В его глазах светилось восхищение.

– Вы все-таки вынудили его, не так ли?

– Не знаю. Он сказал «да». Я только этого и хотел. Меня не интересует, почему он согласился.

– И, посылая меня, вы избегаете спора о деталях перед присяжными?

– Вот именно. Объясни Драмму, что во второй половине дня я планирую быть у себя в кабинете и готов обсудить с ним все условия. Или я встречусь с ним в обоюдно приемлемом месте. Сообщай это с искренним и честным видом. Присяжные будут пристально следить за тобой, а в газетах и так уже слишком много рассуждают, что я веду себя, как старый лис.

– Будет сделано, шеф, – заверил его Эверли и, полный энтузиазма, с раскрасневшимся лицом вылетел из кабинета.

Мейсон позвонил Харри Неверсу.

– Хотел дать тебе знать, – сообщил адвокат. – Мне только что звонил Клод Драмм и поставил в известность, что на сегодняшнем утреннем заседании он попросит отсрочку для проведения эксперимента.

Голос Харри Неверса, как обычно, звучал монотонно и устало:

– Я сам собирался тебе звонить. Люди окружного прокурора приготовили тебе еще один подарочек. Они представят разработанную ими схему перед присяжными, она тебе совсем не понравится, но перед присяжными ты не осмелишься ее оспаривать.

– Не беспокойся, я уже это предусмотрел. Я даже не появлюсь в зале суда. Я послал туда своего помощника. У него нет полномочий оговаривать условия эксперимента.

Харри Неверс расхохотался:

– Вот это на тебя похоже. А суд допустит проведение эксперимента?

– Я думаю, что суд не будет выносить никакого решения по этому вопросу. Он просто предоставит отсрочку. Мы проведем эксперимент, а в понедельник свидетели будут давать показания о том, как все происходило.

– Когда ты собираешься обсуждать условия?

– Возможно, сразу же по завершении утреннего заседания. Драмм сам со мной свяжется. Я позвонил, чтобы сообщить тебе, что, конечно, не могу контролировать то, что намеревается заявлять прессе окружная прокуратура, но от меня ты получишь эксклюзивное интервью, как только я достигну соглашения с Клодом Драммом об условиях проведения эксперимента.

Харри Неверс опять усмехнулся в трубку:

– Мне кажется, что я не зря заставил фотографа сделать пару твоих снимков в кабинете. Мне почему-то думается, что мы напечатаем их или во во вторник утром, или в понедельник вечером.

– У меня есть к тебе еще одна просьба, – сказал Мейсон.

– Слушай, а они у тебя хоть когда-нибудь заканчиваются? – поинтересовался репортер.

– Да, – ответил Мейсон. – Просьба очень простая.

– Ладно, выкладывай.

– Я собираюсь организовать все таким образом, чтобы мы с Драммом сидели внизу в автомобиле, а Грейвс остался наверху. Мы его вызовем определенным сигналом. Когда мы дадим этот сигнал, я хочу, чтобы ты каким-то образом задержал Грейвса в кабинете Нортона.

– Как долго?

– Сколько сможешь.

– И какой в этом смысл?

– Я хочу немного сбить его с толку.

– Эту птичку не очень-то собьешь. Он хитер, как лис.

– Он так считает, но тем не менее можно попытаться его немножко потеребить. Предложи ему что-нибудь так, что он будет вынужден задержаться, а потом обратиться за помощью к заместителю окружного прокурора.

– Теперь у меня возникли подозрения, – заметил Неверс.

– Если ты сделаешь то, что я прошу, – ответил Мейсон, – то в дальнейшем я окажу тебе услугу, и ты сможешь спокойно заявлять, что участвовал в завершающей стадии дела.

– Не уверен, что хочу в ней участвовать. Иногда они уже не так интересны.

– Всю ответственность я возьму на себя. Ты разделишь славу и заслуги.

– Я думаю, мне стоит заглянуть к тебе в офис и поподробней обсудить это дело.

– Я знал, что ты не забудешь, – усмехнулся Мейсон.

– Не забуду что? – в голосе Неверса опять послышалось подозрение.

– Бутылочку у меня в столе, – ответил адвокат и повесил трубку.

Глава 24

Дом Нортона горел всеми огнями. У подъезда стояло более дюжины машин. Люди входили и выходили из главного входа, в разных местах дежурили человек пять полицейских, периодически с важным видом курсируя по территории, прилегающей к особняку.

Наверху, в кабинете, где убили Эдварда Нортона, Клод Драмм задумчиво смотрел на Перри Мейсона.

– Не знаю, чего вы еще хотите. По-моему, условия очень справедливые, – заметил заместитель окружного прокурора.

– Мне кажется, что эксперимент не будет полным. Шансы Дона Грейвса – пятьдесят на пятьдесят, даже если ему завязать глаза.

– К чему вы клоните? – Клод Драмм специально притворялся, что не понимает, о чем идет речь.

– У вас здесь две женщины – одна в черном, другая – в розовом, – сказал Мейсон. – Трое мужчин, которых знает Грейвс. Как я понял, судья Пурлей поедет на своей машине с той же скоростью, что и в ночь убийства. Когда машина доберется до поворота, судья Пурлей крикнет: «Смотрите!» – и в этот момент Грейвс должен повернуться. После того как мы отъедем, будет решено, кто из трех мужчин встанет с тростью в руке и которая из женщин займет такое положение, чтобы ее голова, плечо и рука были видны с дороги.

– Все правильно.

– Я пытаюсь сказать следующее, – продолжал Мейсон. – Если Грейвс просто угадает, то в случае определения, какой мужчина стоит с тростью, у него один шанс из трех, в случае с женщиной шанс еще лучше – один из двух.

Но более благоприятных условий вы все равно не получите, – возразил Драмм. – В ночь убийства в доме было всего две женщины – миссис Мейфилд, экономка, и Фрэнсис Челейн. Теперь признано, что во время совершения преступления в комнате находилась женщина…

– Нет, не признано, – перебил его Мейсон.

– В соответствии с моей версией дела и показаниями Дона Грейвса, незаинтересованного свидетеля, в кабинете присутствовала женщина. И если вы вообще хотите, чтобы эксперимент состоялся, то вам придется соглашаться на мои условия. То есть женщина была или миссис Мейфилд, или мисс Челейн. Точно так же убийство мог совершить кто-то из трех мужчин: Питер Девоэ, шофер, который лежал пьяный, когда мы его нашли, но который тем не менее остается под подозрением, Роб Глиасон и Пуркетт, дворецкий. То есть тростью замахивался один из них.

– В этом случае вы как должное принимаете, что окно было взломано и под ним на мягком грунте оставлены следы только для отвода глаз.

– Конечно. Вы, может, теперь скажете, что хотите, чтобы собрали весь город, потому что не исключено, что кто-то из его жителей вломился в дом. Вы же должны понимать, что все не станет делаться по-вашему, господин адвокат.

– Все должно быть обустроено так, чтобы мы точно определили – реально Грейвс видел происходящее и узнал участников эксперимента или это просто была удачная догадка.

В глазах Клода Драмма мелькнул победный огонек.

– Я организовал этот эксперимент при обстоятельствах, идентичных тем, при которых совершалось преступление, – заявил он. – Эксперимент – результат вызова, брошенного вами. Теперь, если вы боитесь на него пойти, потому что знаете, что Грейвс не ошибется, вам требуется только сказать об этом, и мы все отменим. Вы не осмеливаетесь позволить свидетелю подтвердить свои слова, понимая, что это означает для ваших клиентов.

Мейсон пожал плечами:

– Ну, если вы так объясняете мои действия, то можете начинать эксперимент.

По всему было видно, что Драмм уверен в победе. Он радостно улыбнулся, не сомневаясь в исходе мероприятия.

– Прекрасно, – сказал он, обращаясь к группе людей, собравшихся вокруг них. – Я думаю, что все разобрались в ситуации. Мы поедем на машине вверх по возвышенности. Я сяду сзади вместе с мистером Грейвсом. Мистер Мейсон, адвокат защиты, – рядом с судьей Пурлеем. После нашего отъезда вы, господа журналисты, выберете одну из этих двух женщин. Она встанет таким образом, чтобы ее голова, шея, плечо и рука были видны с поворота на дороге, где должен оглянуться Грейвс. Вы также выберете одного из трех мужчин, одетых в костюмы разных цветов, и он замахнется тростью и наклонится над стулом, на котором сидел Эдвард Нортон, когда его убили. Пожалуй, это все. Репутации судьи Пурлея достаточно, как мне кажется, чтобы гарантировать, чтобы то, что произойдет в автомашине, не было в дальнейшем искажено ни одной из сторон.

– Секундочку, – вставил Мейсон. – Перед тем как Дон Грейвс покинет этот кабинет, я бы хотел конфиденциально поговорить с судьей Пурлеем.

Драмм подозрительно посмотрел на адвоката.

– Только в моем присутствии, – заявил он. – Это эксперимент, и если вы собираетесь с кем-то конфиденциально беседовать, я должен слышать, что вы намереваетесь сказать.

– Я не против того, чтобы вы это слышали, – ответил Мейсон. – Но, естественно, раз это эксперимент, я не хочу, чтобы Дон Грейвс слышал мои слова.

– Согласен, – кивнул Драмм. – Грейвс, подождите здесь, пока мы вас не вызовем.

– Мы нажмем на гудок, когда будем готовы, – сообщил Мейсон.

Представители двух сторон в судебном процессе молча пошли вниз по широкой лестнице, спустились по ступенькам с крыльца и направились к машине, где с чувством собственного достоинства за рулем сидел судья Пурлей, окруженный репортерами. Его лицо выражало удовлетворение, которое он пытался скрыть под маской серьезности и благопристойности, присущих представителю судейского корпуса.

– Вы готовы, господа? – обратился он к Мейсону и Драмму.

– Мы пришли к соглашению, что я сяду спереди рядом с вами, а мистер Драмм – сзади, рядом с Доном Грейвсом, не так ли? – сказал Мейсон.

– Так, – согласился Драмм.

– В таком случае я хотел бы попросить вас снять очки, – обратился Мейсон к заместителю окружного прокурора.

– Что? – рявкнул Драмм.

– Я прошу вас снять очки, – повторил Мейсон. – Вы должны понимать, мистер Драмм, что в очках вы прекрасно видите и, если вы повернетесь одновременно с Грейвсом или даже раньше его, что вам не запрещается, можете, повторяю, можете каким-то невольным, непроизвольным выражением или жестом подсказать Грейвсу, кто из мужчин держит трость. В таком случае получится, что в эксперименте участвуют две пары глаз вместо одной.

– Это оскорбление. Вы не верите в мою честность, – возмутился Драмм.

– Я не имел в виду ничего подобного. Это просто предосторожность против непреднамеренного сигнала.

– Я отказываюсь, – заявил Драмм.

– Хорошо. Я не настаиваю, я просто упомянул это как желаемый вариант. И еще я хотел бы попросить судью Пурлея смотреть прямо на дорогу.

– Нет, на это я тоже не согласен, – заявил Драмм, – потому что, когда судья Пурлей вел машину в ночь совершения преступления и Дон Грейвс закричал, что видел, как произошло убийство, судья Пурлей, естественно, обернулся, чтобы посмотреть, что послужило причиной возгласа, и, конечно, снизил скорость, что дало Грейвсу возможность смотреть более длительное время.

Мейсон устало вздохнул, как человек, которого перехитрили, или генерал, которого превзошли в военном искусстве.

– Хорошо. Вызывайте Грейвса.

Судья Пурлей нажал на гудок.

Они подождали несколько минут, и тут уже Мейсон протянул руку и нажал на гудок.

Грейвса все не было, и судья Пурлей снова требовательно нажал на гудок и начал выглядывать из окна машины.

Внезапно Дон Грейвс появился в окне кабинета и закричал находившимся внизу:

– Один из газетных репортеров хочет изменить условия эксперимента!

Клод Драмм выругался себе под нос, вылез из машины, хлопнув дверью, пересек дорожку и встал под окном.

– Мы закончили обсуждение условий перед тем, как спуститься вниз, – заявил он. – Прекратите дискуссию с репортерами. Если они будут нам мешать, то мы просто попросим их удалиться. Немедленно спускайтесь вниз!

– Хорошо, сэр, – кивнул Дон Грейвс и исчез из окна.

Практически сразу же в окне показалась голова Харри Неверса, и он закричал:

– Условия эксперимента несправедливы! У нас должно быть право поставить одного из мужчин туда, где, как заявляет Грейвс, стояла женщина, если нам так захочется. Это поможет определить, мог ли Грейвс фактически различить, какого пола был третий человек в комнате. Ведь это мог оказаться и мужчина.

– В розовом пеньюаре?– съязвил Драмм. – Послушайте, ваша единственная функция, господа журналисты, это выбрать одного из трех мужчин и одну из двух женщин, которые займут оговоренные места. По этому вопросу достигнуто соглашение, таковы условия эксперимента. Если вы предпримете попытку что-то изменить, я вообще отменю проведение эксперимента.

– Ну ладно, пусть будет по-вашему, – согласился Неверс. – Но я все равно считаю условия несправедливыми.

Дон Грейвс спустился по лестнице, открыл входную дверь и тихо сообщил Драмму:

– Этот журналист пьян. Он там всем мешал, но я не хотел его оскорблять, чтобы потом газеты на меня не набросились.

– Не беспокойтесь. Оставьте это мне. Ну, мы готовы наконец? – недовольным тоном спросил Драмм.

– Готовы, – ответил Мейсон.

Участники эксперимента в последний раз заняли свои места в машине. Защелкали вспышки фотоаппаратов. Представители всех газет старались сделать снимки отъезжающей машины.

Судья Пурлей начал увеличивать скорость и довел ее до такой, на которой машина двигалась в ночь убийства.

– Мы достигли соглашения, что Дон Грейвс имеет право взглянуть назад только после того, как судья Пурлей укажет место, где Грейвс впервые воскликнул, не так ли? – уточнил Мейсон.

– Все правильно, – подтвердил Драмм.

Машина на ровной скорости поднималась по возвышенности.

– Сейчас! – крикнул судья Пурлей.

Дон Грейвс обернулся и прижался лицом к заднему стеклу, по бокам прикрыв глаза ладонями.

Перри Мейсон бросил взгляд на окно кабинета. Фигуры мелькнули на какую-то секунду, а затем машина завернула за поворот, и дом исчез из поля зрения.

– Я все видел, – сообщил Дон Грейвс.

– И кто это был? – поинтересовался судья Пурлей, нажимая на тормоза.

– Темноволосый мужчина в синем сержевом костюме и женщина в розовом платье, – ответил Дон Грейвс.

Клод Драмм облегченно вздохнул.

– Конец вашей защите, господин адвокат, – обратился он к Мейсону. – Она разбита вдребезги.

Мейсон промолчал.

Судья Пурлей многозначительно вздохнул.

– Я сейчас развернусь и поеду обратно, – сообщил он. – Предполагаю, что журналисты еще захотят нас сфотографировать.

– Наверное, – согласился Драмм.

Мейсон продолжал молчать. Его суровое лицо с резкими чертами ничего не выражало. Спокойные глаза задумчиво смотрели на судью Пурлея.

Глава 25

Зал суда был до отказа забит зрителями, когда судья Маркхэм вышел из своего кабинета, чтобы открыть утреннее заседание.

– Встать! Суд идет! – объявил бейлиф.

Зрители встали и оставались стоять, пока судья Маркхэм не занял свое место. Бейлиф произнес стандартную фразу, открывающую очередное заседание.

Судья стукнул молоточком по столу, и зрители, адвокаты, присяжные и обвиняемые опустились на свои места.

Атмосфера в зале была наэлектризована, симпатии оставались на стороне обвинения.

Если речь идет об отдельном человеке, он обычно принимает сторону униженного и оскорбленного, но психология толпы отлична от психологии отдельного человека. Толпа стремится разорвать слабого на части и заглотить раненого. Человек может симпатизировать проигравшему, но хочет быть на стороне победителя.

О результатах эксперимента сообщили все газеты. Он оказался драматичным и зрелищным. В нем было что-то от азартной игры. Защита многое поставила на кон – на одну единственную карту, а человеческой натуре свойственно затаив дыхание следить за исходом игры, когда ставки так высоки, причем сделаны только на одну карту.

Читатели с жадностью поглощали отчеты. Теперь они считали, что исход дела решен. Дон Грейвс доказал свою возможность точно определить, кто находится в комнате, именно с того места, с которого он видел, как совершалось преступление, и при абсолютно идентичных условиях.

Взгляды зрителей теперь фиксировались не на свидетелях, а на обвиняемых, в особенности на стройной фигуре Фрэнсис Челейн.

Старые волки, участвовавшие во многих юридических битвах и проведшие много часов на различных судебных процессах, знают, что это самый зловещий знак в зале суда. При начале слушания дела внимание зрителей обращено на обвиняемых. Они с любопытством наблюдают за лицами подсудимых: не появится ли какое выражение, которое отразит их чувства?! Средний зритель любит следить за обвиняемым, представлять его в центре событий, окружающих преступление, и приходить к выводу о его виновности или, наоборот, невиновности, в зависимости от того, как обвиняемый вписывается в придуманную зрителем схему.

Затем, когда слушание продолжается уже какое-то время, зрителей интересует уже само преступление, раскрываемые факты. Они концентрируют свое внимание на свидетелях, судье, представителях защиты и обвинения и внимательно слушают аргументы.

Пока вопрос остается спорным, интерес сосредоточен на исходе дела, и зрители продолжают фиксировать взгляды на свидетелях и адвокатах – актерах разворачивающейся драмы. Однако, если какое-то событие приводит показания к кульминации, снимает элемент неопределенности, убеждает зрителей в виновности подсудимого, взгляды автоматически переводятся на него, не представляя теперь, как он совершал преступление, а рассматривая заключенного с тем любопытством, с которым толпа изучает приговоренного к смерти. Они мысленно ужасаются, представляя, как ранним утром какие-то руки будут тянуть сопротивляющегося человека из его камеры и как он заплетающимися ногами пройдет последние несколько шагов в своей жизни.

Это знак, которого боятся адвокаты, вердикт толпы, решение, показываемое в древние времена опусканием большого пальца вниз. Именно это означает, что критическая точка пройдена и обвиняемый приговорен.

Опытный адвокат по уголовным делам, который прошел сквозь паутину множества судебных процессов, всегда знает, подмечает и опасается подобного переключения интереса. Обвиняемые не представляют его фатального значения, иногда они самодовольно улыбаются, с удовлетворением замечая, что внезапно оказались в центре внимания зрителей. В противоположность им адвокат защиты, сидящий перед ними за отведенным для него столом, обложившись юридической литературой, хотя и сохраняет на лице безмятежное выражение, чувствует, как у него все сжимается внутри от силы подобного молчаливого вердикта.

В этом случае молчаливый вердикт был уже вынесен. Виновны в предумышленном убийстве первой степени – для обоих обвиняемых. И никакой пощады.

Ровный голос судьи Маркхэма нарушил напряженную тишину в зале.

– Свидетельские показания давал Дон Грейвс. Проводился перекрестный допрос. Слушание было отложено на прошлой неделе для проведения с участием этого свидетеля эксперимента, предложенного защитой, на который согласилось обвинение. Господа, вы хотите, чтобы результаты эксперимента были приобщены к делу в качестве доказательства?

Клод Драмм поднялся на ноги и язвительно заявил:

– Это был эксперимент, проводившийся по вызову защиты и максимально справедливый по отношению к обвиняемым. Условия эксперимента были предварительно согласованы с защитой. В нем участвовал свидетель, находящийся в настоящий момент на месте дачи свидетельских показаний. Условия были максимально приближены к тем, при которых совершалось преступление. Я прошу приобщить результаты эксперимента к делу в качестве доказательства.

Судья Маркхэм повернулся к Мейсону.

Теперь адвокат защиты встал из-за стола:

– Мы не возражаем против приобщения результатов эксперимента к делу, однако это не является частью нашего перекрестного допроса. Они должны быть представлены в результате допроса этого свидетеля выставившей стороной после перекрестного допроса. Следовательно, неправильно ставить проблему перед судом в настоящий момент слушания дела. Однако, если заместитель окружного прокурора выразит желание допросить этого свидетеля по результатам эксперимента, я не стану возражать. Конечно, при условии, что мне будет предоставлено право провести перекрестный допрос различных свидетелей проведения эксперимента относительно обстоятельств, сопутствующих ему.

О судье Маркхэме говорили, что еще не родился адвокат, который смог бы удивить его, когда он восседал на скамье и руководил слушанием дела. Теперь он уставился на Мейсона, словно пытался прочесть, что задумал адвокат защиты. Смотрел он широкими от удивления глазами.

Мейсон спокойно и безмятежно встретился с ним взглядом.

– Я могу продолжать перекрестный допрос этого свидетеля? – спросил Мейсон.

– Продолжайте, – разрешил судья Маркхэм.

– Вы знаете, какую деловую активность вел Эдвард Нортон? – обратился к Дону Грейвсу адвокат.

– Я полностью в курсе всех его дел, – ответил свидетель.

– В таком случае вы должны знать, когда заканчивается срок действия страхового полиса, лежавшего на столе Эдварда Нортона, не так ли?

– Да.

– Когда заканчивается срок его действия?

– Двадцать шестого октября текущего года.

– Значит, срок действия страхового полиса закончился через три дня после смерти Эдварда Нортона?

– Все правильно.

– Не является ли фактом то, мистер Грейвс, что вы испытываете враждебность, какое-то предубеждение против Фрэнсис Челейн, обвиняемой по этому делу, в связи с тем, что она вышла замуж за Роберта Глиасона?

Вопрос вызвал удивление, и по залу суда пробежал шумок, означавший внезапное включение внимания зрителей, которые сели на самые краешки стульев, чтобы лучше видеть и слышать происходящее.

– Это неправда! – закричал Дон Грейвс с чувством. – Я сделал все возможное, чтобы не впутывать Фрэнсис Челейн в эту историю. Я сейчас даю показания только потому, что мне вручили повестку и я обязан был явиться в суд.

– У вас нет предубеждения против Фрэнсис Челейн ни по каким другим основаниям?

– Нет.

– А против Роберта Глиасона?

– Нет. Я не испытываю дружеских симпатий к Роберту Глиасону, потому что плохо его знаю, но к мисс Челейн у меня совсем другие чувства. Я не сказал бы ни слова в этом зале суда, которое могло бы связать ее с убийством Эдварда Нортона, если бы я не был абсолютно и вне всяких разумных, обоснованных сомнений уверен в том, что говорю правду.

– У меня больше нет вопросов, – заявил Мейсон с видом побежденного.

Клод Драмм поднялся на ноги. В его голосе слышались победные нотки:

– У меня есть несколько вопросов к этому свидетелю. При перекрестном допросе у вас, мистер Грейвс, пытались выяснить, участвовали ли вы когда-нибудь в эксперименте при условиях, идентичных тем, что окружали совершение преступления, с целью определения, сможете ли вы опознать лиц, находившихся в кабинете Эдварда Нортона, когда его убили, не так ли?

– Да, мне задавали такой вопрос, – ответил Дон Грейвс.

– После того как вам задавали такой вопрос, участвовали ли вы в эксперименте при точно таких же условиях?

– Да, сэр.

– Опишите, пожалуйста, условия, при которых проводился эксперимент, и его результаты, – попросил Клод Драмм.

– Эксперимент проводился ночью, – медленно начал Дон Грейвс. Зрители в зале затаили дыхание, чтобы слышать каждое его слово. – В кабинете Эдварда Нортона находилось трое мужчин и две женщины. Одна женщина была одета в черное, другая – в розовое. На одном из мужчин был синий сержевый костюм, на другом – твидовый, на третьем – костюм из шотландки. Я знал всех мужчин, но женщин раньше никогда не видел. Также присутствовали представители прессы, вы, мистер Драмм, и мистер Мейсон.

– И что произошло?

– Мы сели в машину и поехали по петляющей дороге вверх по возвышенности к главному бульвару. Когда машина оказалась в той точке, где в ночь убийства, у меня вырвался возглас, судья Пурлей велел мне оглянуться назад. Я оглянулся и продолжал смотреть, пока машина не обогнула поворот и дом не скрылся из моего поля зрения.

– Что вы увидели?

– Я увидел женщину в розовом платье, стоявшую в том же положении, что и мисс Челейн в ночь убийства Нортона, а также мужчину в синем сержевом костюме, замахивающегося тростью над стулом, на котором сидел мистер Нортон, когда его убили.

– Вы можете проводить перекрестный допрос, – с победным видом повернулся к Мейсону Клод Драмм.

– Вы не рассказали всего, что имело место во время проведения эксперимента, мистер Грейвс, не так ли? – спросил адвокат.

– Все основные моменты, сэр.

– Разве там не было газетного репортера, который вас как-то побеспокоил и задержал?

– Да, был. Если не ошибаюсь, его фамилия Неверс. Он настаивал, чтобы мы изменили условия эксперимента. У меня не было полномочий изменять их. Условия оговаривали мистер Драмм и вы, мистер Мейсон. Я сказал об этом репортеру, но он от меня не отставал, даже засунул палец мне в петлю пиджака, пытаясь удержать.

– А мы где находились в этот момент?

– Вы уже спустились к машине.

– Как вам в конце концов удалось от него отделаться?

– Я крикнул мистеру Драмму, а он ответил совершенно определенно, что никаких изменений в условиях производиться не будет. Когда репортер услышал слова мистера Драмма, он, наверное, понял, что нарушает порядок, и отпустил меня.

Зрители, старавшиеся не пропустить ни слова, теперь в недоумении переглядывались.

– Это все, – объявил Мейсон.

– Вызывайте следующего свидетеля, мистер Драмм, – обратился к заместителю окружного прокурора судья Маркхэм.

– Секундочку, ваша честь, – перебил Мейсон. – Мне бы хотелось снова пригласить Артура Кринстона для продолжения перекрестного допроса.

– Хорошо, – согласился судья. – Слушание проходит несколько необычно, но при сложившихся обстоятельствах, когда вопрос полностью оставлен на усмотрение суда, я разрешаю вам перекрестный допрос свидетелей, которых вы захотите заново пригласить для дачи показаний. Суд осознает тот факт, что в дело были включены новые обстоятельства после вашего очень краткого перекрестного допроса предыдущих свидетелей.

Судья Маркхэм не мог удержаться, чтобы не сделать легкого ударения на словах, описывающих краткость перекрестного допроса. Он пытался пожурить адвоката, который так небрежно отнесся к перекрестному допросу важных свидетелей в деле об убийстве.

Артур Кринстон прошел вперед с мрачным лицом.

– Вы уже принимали присягу, – напомнил Мейсон. – Пожалуйста, займите место для дачи свидетельских показаний, мистер Кринстон.

Артур Кринстон сел в кресло, положил ногу на ногу и повернулся к присяжным.

– Мистер Кринстон, – обратился к нему Мейсон, – в ночь убийства вы разговаривали с мистером Нортоном?

– Да, сэр. Я уже давал показания об этом.

– Если не ошибаюсь, вы прибыли к мистеру Нортону в семь минут двенадцатого и уехали примерно в одиннадцать тридцать, не так ли?

– Да, – ответил Кринстон и добровольно добавил: – Я могу точно указать время своего приезда, потому что мистер Нортон был ярый сторонник начала встреч с точностью до минуты. Я опоздал на семь минут, и он довольно саркастично указал мне на это.

– Понятно. А с семи минут двенадцатого до половины двенадцатого вы разговаривали с мистером Нортоном, не так ли?

– Все правильно. Да, сэр.

– А фактически, мистер Кринстон, не был ли этот разговор ссорой? – поинтересовался Мейсон.

– Нет, сэр, не думаю, что мне есть что добавить к сделанному мной ранее заявлению касательно содержания нашего разговора.

– Мистер Кринстон, у фирмы имеется задолженность перед «Вилерс Траст энд Сейвингс Банк» в размере около девятисот тысяч долларов, не так ли?

– Да, сэр.

– А на счете в том банке находится только семьдесят пять тысяч долларов?

– Да, сэр. Примерно эта сумма.

– Однако в «Сиборд Секонд Нэшэнал Траст» на счет положено около восьмисот семидесяти шести тысяч долларов, а в «Фармерс энд Мерчантс Нэшэнал» – примерно двести девяносто три тысячи долларов, не так ли?

– Да, сэр.

– А не является ли фактом, мистер Кринстон, что задолженность в размере девятисот тысяч долларов перед «Вилерс Траст энд Сейвингс Банк» по долговой расписке, на которой стоит только ваша подпись, – это деньги, которые вы заняли без ведома мистера Нортона и использовали не в интересах фирмы, а для ваших личных спекуляций на рынке ценных бумаг?

– Нет, сэр! – рявкнул Артур Кринстон. – Это не так.

– Зачем было фирме занимать девятьсот тысяч долларов в одном банке, если у нее более миллиона ликвидных активов в других банках?

– Такова была деловая политика фирмы. Мы собирались сделать несколько крупных покупок и нуждались в денежных активах на эту сумму на депозитах в других банках. Мы не хотели брать займы в тех банках, потому что нам требовалось, чтобы у нас в случае необходимости была наличность для осуществления сделок. Если бы мы сняли со счетов в тех банках всю наличность, потребовалось бы давать какие-то объяснения. А поскольку в «Вилерс Траст энд Сейвингс Банк» очень хотели заполучить наш счет и намекнули, что могут предоставить нам краткосрочный кредит на неограниченную сумму, мы взяли деньги там.

– А не является ли фактом, мистер Кринстон, что срок погашения долговых обязательств в «Вилерс Траст энд Сейвингс Банк» наступил за два дня до смерти мистера Нортона?

– Думаю, да. Да, сэр.

– И банк послал уведомление по почте, не так ли?

– Думаю, да. Да, сэр.

– А не является ли фактом то, что в день своей смерти мистер Нортон получил по почте подобное уведомление?

– Я не могу ответить на этот вопрос.

– А не является ли фактом то, что мистер Нортон пригласил вас к себе в тот вечер, чтобы сказать вам, что он предоставил вам определенное время для погашения задолженности фирме, а поскольку у вас нет возможности возместить убытки, мистер Нортон собирался сообщить об этом в полицию?

Зрители обратили внимание, что Кринстон заметно нервничает. Его лицо побледнело, руки были крепко сжаты в кулаки, однако голос оставался ровным.

– Конечно нет, – чуть не закричал он.

– А не является ли фактом то, – настаивал Мейсон невозмутимым и хладнокровным тоном, – что, когда вы заявили Нортону, что не смогли возместить убытки, он поднял телефонную трубку, позвонил в полицейский участок и сказал: «Говорит Эдвард Нортон. Я хочу сообщить об имевшем место преступлении» – или что-то в этом роде?

– Нет, сэр, – резко ответил Артур Кринстон. Впервые в его голосе послышалось напряжение.

– А не является ли фактом то, – продолжал Мейсон, медленно поднимаясь во весь рост, – что после того, как мистер Нортон сделал подобное заявление полиции, вы разбили ему череп тростью?

– Я возражаю! – закричал Клод Драмм. – Этот допрос зашел слишком далеко! Он абсолютно не обоснован и…

– Возражение отклоняется, – постановил судья Маркхэм. – Отвечайте на вопрос, мистер Кринстон.

– Я не делал ничего подобного! – заорал тот.

Мейсон стоял, неотрывно глядя на Кринстона. В конце концов зрители осознали всю значимость вопроса и все, что тот подразумевал. Все подались вперед. В зале воцарилась мертвая тишина.

– А не является ли фактом то, – спокойно продолжал Мейсон, – что вы повесили трубку, судорожно огляделись, внезапно осознав, что Эдвард Нортон успел представиться, когда звонил в полицейский участок и заявил, что хочет сообщить об имевшем место преступлении, и вы поняли, что, обнаружив труп Нортона, полиция определенно проверит, когда был сделан звонок, точно определит время смерти и придет к заключению о мотиве убийства?

– Нет, сэр, – ответил Кринстон.

Его лоб покрылся потом, который блестел в свете, льющемся на свидетеля из больших окон зала суда. Капелек на коже становилось все больше и больше.

– А не является ли фактом то, что вы прекрасно понимали, что вам как-то придется объяснять этот звонок в полицию? Вы внезапно заметили лежавший на столе страховой полис. Вы знали, что полис приготовлен мистером Нортоном, потому что, будучи очень дотошным, Нортон собирался продлить действие полиса до того, как истечет срок. При виде этого документа вас осенила мысль. Вы сразу же снова набрали полицейский участок и сказали дежурному, что вы – мистер Нортон, вы только что звонили и вас разъединили. Вы заявили о краже автомашины, описали «Бьюик» и назвали его номерной знак и заводской номер, прочитав их со страхового полиса, лежавшего на столе, не так ли?

– Нет, сэр, – механически ответил Артур Кринстон.

– А не является ли фактом то, что затем открылась дверь в кабинет и вошел Дон Грейвс? Он был вашим сообщником в присвоении незаконным путем девятисот с лишним тысяч долларов, которые вы потеряли на спекуляциях на рынке ценных бумаг? Вы использовали деньги фирмы в личных целях. Вы вместе с Доном Грейвсом придумали план, как свалить убийство мистера Нортона на других, не так ли?

– Нет, сэр, – все так же механически отрицал Кринстон.

– А не является ли фактом то, что вы знали, что судья Пурлей не знаком лично с Эдвардом Нортоном и поэтому не в состоянии отличить его голос от голоса любого другого мужчины? Не является ли фактом то, что вы вместе с Доном Грейвсом проскользнули в комнату шофера Пита Девоэ и подложили улики, которые свяжут его с убийством? Вы взломали окно и оставили следы на мягком грунте, словно мистер Девоэ сделал неумелую попытку отвести от себя подозрение. Затем вы поднялись в кабинет, где на столе лежал убитый вами Эдвард Нортон, и договорились с Доном Грейвсом, что вы спуститесь вниз к машине судьи Пурлея, а мистер Грейвс откроет окно кабинета и встанет таким образом, чтобы его лицо оставалось в тени, с тем чтобы судья Пурлей мог видеть только расплывчатые очертания мужской фигуры. Мистер Грейвс притворится, что он – Эдвард Нортон, и крикнет вам вниз, спрашивая, нельзя ли Дону Грейвсу поехать вместе с вами. Вы спросите разрешения у судьи Пурлея, в это время Грейвс отойдет от окна, бросится вниз по лестнице и встанет рядом с вами, когда вы станете кричать в окно, словно видите мистера Нортона, что все в порядке, и судья Пурлей согласился, не так ли?

– Нет, сэр.

– Это все, – заявил Мейсон.

В зале суда стояла мертвая тишина. Казалось, что слова адвоката отразились от потолка и завибрировали.

Судья Маркхэм бросил взгляд на Клода Драмма.

– У вас есть вопросы, господин обвинитель? – спросил судья.

Клод Драмм махнул рукой:

– Нет, ваша честь. Адвокат защиты только что представил очень интересную теорию, но доказательств для ее подтверждения нет. Свидетель отрицает…

Судья постучал молоточком по столу:

– Мистер Драмм, вы выступите с аргументами перед присяжными, когда придет время. Суд спрашивает, есть ли у вас еще вопросы к свидетелю? Вы ответили отрицательно, поэтому свидетель может покинуть место дачи показаний.

– Я бы хотел пригласить судью Пурлея, чтобы продолжить перекрестный допрос, – объявил Мейсон.

Судья Пурлей прошел к свидетельскому месту. В нем уже не чувствовалось той уверенности, с которой он выступал ранее. Его лицо вытянулось, по глазам было заметно, что его одолевают сомнения.

– Вы также уже принимали присягу, так что можете сразу занимать свидетельское место, – сказал Мейсон.

Судья Пурлей тяжело опустился в кресло.

– Когда в эти выходные проводился эксперимент, – начал Мейсон таким тоном, словно выносил окончательный и суровый приговор, – вы сидели в своей машине под окном кабинета Эдварда Нортона, как раз в том месте, что и в ночь убийства, не так ли?

– Да, сэр.

– И из этого положения, если вытянуть шею, вы могли видеть окно кабинета Эдварда Нортона?

– Да, сэр.

– И, поскольку крыша автомобиля опускается так низко, что уменьшает поле зрения, вы могли видеть окна второго этажа, только вытянув шею, не так ли?

– Да, сэр.

– А не является ли фактом, господин судья, что, пока вы сидели в автомобиле в том же положении, что и в ночь убийства, Дон Грейвс подошел к окну кабинета и позвал Клода Драмма, который вместе с вами находился в машине?

– Да, сэр, – ответил судья Пурлей, делая глубокий вдох.

– А не является ли фактом то, – громогласно продолжал адвокат, показывая указательным пальцем прямо на судью Пурлея, – что теперь, после того, как ваше внимание было обращено к проблеме и вы вспомнили обстоятельства ночи убийства, вы осознали, что голос, обращавшийся к вам из окна второго этажа в ночь проведения эксперимента, – это тот же голос, что кричал из кабинета Эдварда Нортона в ночь убийства?

В зале суда воцарилась напряженная, даже драматичная тишина.

Руки судьи Пурлея сжали ручки кресла, в котором он сидел, его лицо исказилось.

– Боже мой, я не знаю, – наконец ответил он. – Последние десять минут я задаю себе этот вопрос и не могу ответить. ЭТО МОГ БЫТЬ ТОТ ЖЕ ГОЛОС!

Перри Мейсон повернулся к присяжным. Спокойным, немигающим взглядом он посмотрел на лица девяти мужчин и трех женщин.

– Это все, – объявил он.

Какое-то время в зале суда сохранялась полная тишина, потом началось шевеление, послышались шепот, охи, ахи. Где-то в задних рядах какая-то женщина истерично захихикала.

Судья Маркхэм стукнул молоточком по столу.

– Тихо! – крикнул он.

Клод Драмм в неуверенности закусил губу. Осмелится ли он задавать вопросы судье Пурлею после перекрестного допроса Мейсона или решит подождать, пока он сможет переговорить с муниципальным судьей с глазу на глаз?

И в момент неуверенности, в момент, когда внимание всех присутствующих в зале суда было сконцентрировано на нем, Клод Драмм колебался слишком долго.

Внимание толпы переключилось.

Мейсон, опустившийся на стул и спокойно наблюдавший за морем лиц, заметил, как именно оно переключилось, и то же самое уловил судья Маркхэм, ветеран сотен судебных процессов, знающий, как ведет себя зритель.

И одним движением, словно приведенные в действие какой-то невидимой психической командой, глаза присяжных и зрителей переключились с Клода Драмма и остановились на полном отчаяния лице Артура Кринстона.

Это был молчаливый вердикт зала суда, вердикт, освобождающий от подозрения двух обвиняемых и перекладывающий вину в убийстве Эдварда Нортона в равной степени на Артура Кринстона и его сообщника.

Глава 26

Перри Мейсон сидел у себя в кабинете. Свет из окна освещал его суровые, мужественные и сильные черты лица. Он казался старше своих лет.

Фрэнсис Челейн устроилась в большом черном кожаном кресле. Она опять водила пальцем по шершавой поверхности кожи. Ее темные глаза были полны эмоций.

Роберт Глиасон стоял, прислонившись к книжному шкафу. Он молчал, но на лице читалось желание высказать очень многое, просто он был не в состоянии найти средства выразить все, что у него на душе.

Сквозь открытые окна с улицы доносились голоса разносчиков газет, которые предлагали внеплановый выпуск «Стар».

Мейсон расправил на столе еще влажную газету, недавно снятую с пресса.

– Журналисты сработали очень быстро. Неверс постарался. Вы еще не успели добраться из зала суда до моего офиса, а газеты уже продавались на улице. Неверс догадался о том, что произошло на самом деле. Текст фактически был набран. Оставалось только кратко пересказать показания судьи Пурлея и добавить заголовки.

В верхней части первой страницы жирным крупным шрифтом было напечатано:

«Дело по обвинению Фрэнсис Челейн и Роберта Глиасона в убийстве Эдварда Нортона закрыто».

– Выдающейся была не работа журналиста, мистер Мейсон, – сказала Фрэнсис, – а ваш замечательный анализ событий и те шаги, что вы предприняли, чтобы убедить судью Пурлея. Я наблюдала за ним, когда он в первый раз давал показания. Я видела, с какими проблемами вам приходилось сталкиваться.

Мейсон улыбнулся:

– Судья Пурлей упрям, своеволен и самоуверен. Ему очень не хотелось признавать свою ошибку. Фактически, если бы я задал ему свой последний вопрос, когда он в первый раз давал показания, он бы все в негодовании отрицал, причем это отрицание так засело бы у него в мозгу, что никакие последующие доказательства не смогли бы его ни в коей мере поколебать. Мне удалось в точности воспроизвести условия, которые имели место в ночь убийства, что и дало мне возможность посеять сомнения у него в голове. Все факты имелись у меня в руках, когда Артур Кринстон, рассказывая мне об убийстве, стал обсуждать телефонный звонок в полицию, словно знал о нем больше, чем могла сообщить сама полиция. Это был промах Кринстона, причем фатальный. Давая показания перед присяжными, он вообще не упомянул про этот телефонный разговор. Им так завладела навязчивая идея ни в коем случае не позволить властям узнать, что на самом деле произошло в кабинете, когда убили Нортона, что он наврал с три короба и придерживался придуманной им версии. Лгал он неумело. Так лжесвидетельство не совершают. Если хочешь, чтобы оно сошло тебе с рук, надо придерживаться правды, где только возможно, и отходить от нее лишь в случае крайней необходимости. Если ты все сочиняешь, то где-то обязательно останутся незавязанные узелки. Странно работает человеческий ум. На него одновременно падает множество фактов, и он не в состоянии правильно их соотнести. Факты находились в моем распоряжении уже в течение некоторого времени перед тем, как я сообразил, что же все-таки произошло. Понимаете, Кринстон влез в очень крупный долг, действуя от имени фирмы. Фирма, конечно, оставалась платежеспособной, а вот доверие к Кринстону разлетелось в пух и прах. Он сделал Грейвса сообщником, и они вместе обманывали вашего дядю. Когда банк прислал уведомление Эдварду Нортону, он впервые узнал о том, что случилось. Вы можете представить, что произошло потом. Нортон установил срок погашения долга Кринстону и поставил условие: или Кринстон возвращает деньги, или Нортон сообщает в полицию. Когда Кринстон не смог заплатить, ваш дядя, действуя хладнокровно и абсолютно безжалостно, поднял трубку и позвонил в полицейский участок. Кринстон сидел вместе с ним в кабинете и безмолвно наблюдал за действиями своего партнера, зная, что его следующие слова приведут к заключению Кринстона в тюрьму. Кринстон услышал, как Нортон говорит, что хочет сообщить об имевшем место преступлении. Кринстон действовал неосознанно, им руководила слепая ярость, инстинкт самосохранения. Он без предупреждения и, в общем-то, без особых раздумий ударил Нортона тростью по голове. Когда он убил партнера и повесил трубку, Кринстон внезапно понял, что в полиции зарегистрирован звонок Нортона и этот звонок может его погубить. Кринстон сделал очень умную вещь. Он сразу же связался с полицейским участком и представился Нортоном. Ему требовалось сообщить о каком-то преступлении, потому что ваш дядя уже заявил, что оно имело место. На письменном столе лежал страховой полис на автомашину, и Кринстон слепо им воспользовался. Затем, когда вы услышали об убийстве вашего дяди, и, поскольку с вами находился Роб Глиасон, вы подумали, что или будете как-то вовлечены в дело, или вам придется объяснять, что именно в доме делал Глиасон, вы ухватились за лучшую, как вам представлялось, возможность обеспечить себе алиби и заявили, что катались на «Бьюике», когда ваш дядя решил, что он украден. Здесь требовался математический расчет. Другими словами, соответствующим образом подготовленный человек должен был сесть и сконцентрироваться на имевшихся доказательствах. Он бы сразу же указал пальцем на убийцу. Признаюсь, события развивались так драматично и необычно, что я какое-то время оставался в смущении и не смог сразу разобраться, что же произошло на самом деле. Когда же я наконец все понял, то столкнулся с очень серьезной проблемой. Я не сомневался, что смогу представить свою теорию достаточно обоснованно, чтобы в головах присяжных зародились сомнения, но я четко осознал, что, если не подготовлю ловушку убийцам таким образом, чтобы они сделали роковую ошибку, на ваших именах до конца жизни останется пятно и на вас все равно будут за спиной показывать пальцем. Ключевым свидетелем был судья Пурлей. Я знал о его тщеславии и любви попозировать. В его случае обычный перекрестный допрос привел бы к нулевому результату. Поэтому мне пришлось придумать способ, как зародить сомнения у него в голове перед тем, как он сам осознает, что сомнение уже сидит там, а затем затолкнуть это сомнение еще глубже.

Фрэн Челейн встала с кресла со слезами на глазах.

– Я не знаю, как выразить вам свою благодарность, – сказала она. – Это опыт, который навсегда со мной.

Глаза Мейсона сузились.

– Вам повезло, – спокойным тоном заметил он. – Вы отделались только неприятными воспоминаниями.

Фрэнсис улыбнулась, смахивая слезы.

– Я не это хотела сказать, мистер Мейсон. Это опыт, от которого я бы ни за что не отказалась!

Он молча уставился на нее.

– Да, да! Я именно это имею в виду. Даже не сам судебный процесс, а нахождение в тюрьме, где я узнала, как страдают люди. Я увидела окружающий мир в новом свете. Это помогло немного исправить мой характер. К тому же я поняла, как предан мне Роб. Он знал, что я невиновна, но обстоятельства складывались против меня, и оставалась угроза вынесения мне приговора. В те черные дни, когда вы не открывали нам своих планов и казалось, что тучи над нами сгустились, он был готов пожертвовать своей жизнью, чтобы спасти мою.

– Да, – кивнул Мейсон, задумчиво глядя на Роба Глиасона, – вы вели себя благородно и великодушно. Если бы я не был уверен в своей теории, вы сбили бы меня с толку. Ваше признание звучало убедительно, кроме слов о том, что вы взяли с тела тысячедолларовые купюры. Я понимал, что этого не могло быть, потому что мисс Челейн дала мне десять из них на следующее утро. Да и вы, Фрэн, были со мной неискренни. Вы все время что-то скрывали, пытаясь защитить себя.

– Я знаю, – кивнула она. – Все началось с той первой лжи о «Бьюике». Я просто не могла после этого говорить правду. Я ухватилась за версию о том, что гоняла по округе на автомашине, как за лучшее алиби, а затем осознала, что попала в ловушку. Я вам даже не могла признаться, что получила деньги от дяди, потому что предполагалось, что я в это время каталась на «Бьюике».

В дверь постучали, и в кабинет вошла Делла Стрит.

Она посмотрела на Мейсона с горящими от гордости за него глазами. Когда она заговорила, в голосе слышалась нежность.

– Вам телеграмма, шеф.

Фрэнсис Челейн быстрым шагом подошла к адвокату и протянула ему руку.

– Нам с Робом пора идти. Вы даже не представляете, как мы вам благодарны. Мы компенсируем ваш труд материально, но в дополнение к этому мы хотим, чтобы вы знали…

У нее задрожали губы и по щекам потекли слезы.

Мейсон крепко пожал ее руку и кивнул:

– Я знаю.

Когда дверь за ними закрылась, адвокат повернулся к Делле Стрит.

– Вот телеграмма, – протянула она лист бумаги. – Может, тебе удастся уловить смысл. Я не могу этого сделать.

Мейсон взял телеграмму и прочел:

«ПОСЫЛАЮ ЗАКАЗНЫМ ПИСЬМОМ АВИАПОЧТОЙ ФОТОГРАФИЮ ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОЙ ВАЖНОСТИ В ДЕЛЕ О КОТОРОМ РАССКАЖУ ТЧК ХРАНИТЕ ФОТОГРАФИЮ И ВСКОРЕ ЖДИТЕ МЕНЯ У СЕБЯ В КОНТОРЕ ТЧК ЕВА ЛАМОНТ».

Мейсон с любопытством посмотрел на телеграмму.

– Фотография пришла? – поинтересовался он.

– Да, – кивнула Делла. – Несколько минут назад.

Она протянула ему снимок молодой женщины, без стеснения демонстрирующей свои ноги. В нижней части была приклеена полоска с напечатанными на машинке словами: «Девушка со счастливыми ногами».

Лица на фотографии не было – только плечи, бедра, руки, которые очень высоко поднимали юбку, и ноги – стройные, прямые, прекрасной формы, в чулках на резинках.

– Интересно, а это что значит? – спросил заинтригованный адвокат.

– Понятия не имею, – ответила Делла, – но я завожу новую папку – «Девушка со счастливыми ногами».

Мейсон взглянул на часы. Усталость как рукой сняло, глаза его горели.

– Интересно, а когда здесь появится Ева Ламонт? – подумал он вслух.