Виталий спросил меня про цену в середине апреля, когда мы столкнулись у гаражного кооператива. Вскользь, пока доставал ключи.
– Слушай, ваши не собираются поднимать? Я понимаю, цены растут, но мы же давно договорились.
Я не поняла, о чём он. Стояла и смотрела на него, и, наверное, выражение у меня было такое, что он сам всё увидел.
– Ты не знаешь, – сказал он. Не спросил – сказал.
Я не знала.
Восемь тысяч рублей в месяц – именно столько брали за аренду папиного гаража. И деньги шли Нине. Отец умер год назад, в марте, и с апреля – ровно с апреля – сестра сдавала его соседу по кооперативу. Двенадцать месяцев. Я посчитала прямо там, у ворот. Девяносто шесть тысяч рублей.
Виталий смотрел на меня с неловкостью порядочного человека, который сказал лишнее.
– Извини, – произнёс он. – Я думал, вы в курсе.
Я сказала, что всё нормально. Поправила правый рукав куртки и пошла к машине.
***
Папа говорил: «Всё по-честному». Это была его присказка, я слышала её с детства. Когда делил яблоко на троих. Когда объяснял, почему Нина получила больше карманных денег – она же старшая, у неё больше расходов. Когда я обиделась на несправедливость, он смотрел на меня своими тёплыми глазами и произносил: «Маришка, всё будет по-честному». Я верила.
Нас трое: Нина, я и Антон. Нина старше меня на семь лет, Антон младше на шесть. Мне сорок четыре, значит, Нине пятьдесят один, а Антону тридцать восемь. Мы не очень дружны. Не враги, но каждый – сам по себе. Папа держал нас вместе. Пока жил.
После его смерти мы встретились на похоронах, потом у нотариуса, потом – разошлись. Нотариус открыл наследственное дело, сказал, что через шесть месяцев можно оформлять права. Мы кивнули. Разошлись.
Я думала, что всё как-то само собой. Квартира отца стоит пустая, никто там не живёт, надо разобраться. Нина бросила коротко: «Не торопись, я занимаюсь». Я не торопилась. Антон вообще никогда ни во что не лез.
А потом был апрель и Виталий с его вопросом про цену.
Я приехала домой и сразу позвонила Нине. Поправила правый рукав – уже не куртки, а свитера – и нажала вызов. Нина ответила после второго гудка.
– Ты сдаёшь папин гараж, – сказала я.
Пауза. Короткая, но я её почувствовала.
– Маришка, нам надо поговорить.
– Я слушаю.
– Не по телефону. Давай встретимся.
Но по телефону она всё-таки рассказала. Или не рассказала – объяснила. У Нины была версия, и она её держала. Готовила, наверное, с того самого момента, как папа умер.
За три месяца до смерти отец выдал ей генеральную доверенность. На машину и на гараж. По словам Нины – он сам предложил. Она ездила к нему через весь город, помогала, вела его к врачам, занималась документами. «Я два года жила его жизнью, Маришка. Он это видел. Он сам сказал – возьми, ты заработала».
Я слушала и молчала.
– Почему ты нам ничего не сообщила? – спросила я.
– А зачем? Это был его выбор.
– Нина. Мы наследники. Нас трое.
– Он распорядился своим имуществом при жизни. Имел право.
– И деньги за аренду – тоже твои?
Снова пауза.
– Я трачу их на квартиру папы, – сказала она. – Коммуналка, налоги. Это не так просто – держать чужую квартиру.
Я посчитала в голове: девяносто шесть тысяч за год. Коммуналка за однушку в нашем районе – пять-шесть в месяц, от силы шестьдесят суммарно. Разница – тридцать шесть тысяч. Нина держала их себе.
Но я промолчала. Ещё не время.
– Хорошо, – сказала я. – Встретимся.
***
Антон пришёл на встречу к гаражу в рабочей куртке, прямо со смены. Большой, немного сутулый, с папиными руками – широкие ладони, крупные ногти. Пока ждал меня, положил их на капот соседской машины, и я на секунду подумала, что вижу папу.
– Ты знал? – спросила я.
– Что она сдаёт? Нет.
– А про доверенность?
– Нина мне не докладывает.
Он не обиделся. Сказал это ровно, как факт. Антон вообще умеет не принимать близко. Он привык быть последним, к которому приходят с вопросами.
Мы зашли в гараж. Он стоял пустой – машина была у Нины. Запах масла и металла, деревянные полки с банками, в дальнем конце – тяжёлый рабочий стол с металлической столешницей. На левом краю выжженная метка от паяльника. Папа сделал её сам, случайно, лет двадцать назад, и потом всегда смеялся: «Это моя подпись».
Антон прошёл к верстаку и положил на него руки. Так же, как клал на капот. Молча.
– Он тебе про него говорил? – спросила я.
Антон помолчал немного.
– Той зимой, незадолго до. Верстак твой, я хочу, чтобы ты его взял – вот что он мне передал. Мы с папой за ним столько часов провели, когда я ещё маленький был. Он помнил.
– Он тебе написал это? В завещании?
– Нет. Просто сказал.
– Нина знает?
Антон повернулся ко мне.
– Нина со мной особо не разговаривает. Мы про папу почти не говорили.
Я смотрела на верстак. На выжженную метку в левом углу. Значит, папа думал о каждом из нас. Отдельно. Нина взяла то, что не успели взять другие. Или то, что не знали брать.
– Антон, – произнесла я. – Нам нужно к нотариусу.
***
Надежда Романцева принимала нас в небольшом кабинете, заставленном папками. Лет шестидесяти, спокойная, без лишних слов.
Я поправила правый рукав пальто и положила на стол распечатку: генеральная доверенность, заверенная нотариально, оформленная на Нину Кошелеву в декабре позапрошлого года.
– Да, – сказала Надежда Романцева. – Я вижу. И в чём вопрос?
– Доверенность даёт право собственности?
Она посмотрела на меня.
– Нет. Никогда не давала. Генеральная доверенность – это право управлять имуществом от имени доверителя. Продавать, сдавать в аренду, регистрировать. Но собственником остаётся доверитель.
– А после его смерти?
– Доверенность прекращается со смертью доверителя. Это статья 188 Гражданского кодекса. Со дня смерти вашего отца – со дня, не раньше и не позже – никаких полномочий по этой доверенности не существует. Всё имущество, которое не было оформлено в собственность при жизни, входит в наследственную массу.
Я кивнула. Антон сидел рядом и смотрел в стол.
– Значит, гараж и машина – наследство, – сказала я.
– Да. Если ваш отец не успел или не захотел переоформить право собственности – они ваши в равных долях. Трое наследников первой очереди.
– А аренда? Деньги, которые получала сестра за год?
Надежда Романцева помолчала секунду.
– Это называется неосновательное обогащение. Если ваша сестра получала доход от имущества, которое ей не принадлежало, вы вправе взыскать эти деньги через суд. Две трети – ваша доля с братом.
Антон поднял голову.
– Шестьдесят четыре тысячи, – сказал он тихо. – На двоих.
Он тоже умел считать.
***
Нина пришла на встречу к нотариусу через три дня. В хорошем пальто, с прямой спиной, как всегда. Она никогда не сутулится. Даже сейчас.
Надежда Романцева объяснила всё снова – коротко, без интонаций. Нина слушала. Лицо у неё не изменилось, только плотно сжатые губы.
– Папа сам мне это предложил, – сказала она, когда нотариус замолчала.
– Возможно, – ответила Надежда Романцева. – Но юридически его намерение не было оформлено как переход права собственности. Доверенность – это не дарение и не завещание.
– Я два года за ним ухаживала.
– Это учитывается при разделе. Если хотите, можете заявить требование как наследник, фактически понёсший расходы на содержание наследодателя. Суд может принять это во внимание.
Нина посмотрела на меня. Потом на Антона.
– Вы серьёзно? – спросила она. – Вы оба?
– Да, – произнёс Антон. Просто, без злобы.
Нина перевела взгляд обратно на меня.
– Папа хотел по-честному, Маришка. Ты же знаешь, как он говорил.
Я знала. Поэтому и сидела здесь.
– Вот именно, – ответила я.
***
Суд занял два месяца. Не долго. Судья сказала то, что нотариус объясняла нам за месяц до этого: доверенность прекратила действие со смертью доверителя, имущество входит в наследственную массу, все трое получают равные доли. Аренда за двенадцать месяцев – девяносто шесть тысяч – делится на три части. Нина оставляет себе треть, две трети возвращает нам с Антоном.
Нина на заседание пришла без адвоката. Я не знаю, почему. Может, думала, что всё ещё можно объяснить.
После суда мы стояли у крыльца. Антон курил. Нина не ушла сразу – стояла чуть в стороне, смотрела куда-то мимо.
– Ты мне не позвонила, – сказала она наконец. – Сразу пошла к нотариусу.
– Я тебе звонила, – ответила я. – Ты объяснила мне свою версию.
– Я думала, ты поймёшь.
– Я поняла. Поэтому пошла к нотариусу.
Нина замолчала. Подняла воротник. Апрель был холодный.
– Про верстак, – сказал вдруг Антон. Он затушил сигарету и не смотрел на Нину. – Папа мне его обещал. Лично, той зимой, незадолго до смерти. Я его заберу.
Нина обернулась к брату. Потом ко мне.
– Какой верстак?
– В гараже. Тяжёлый, с меткой от паяльника на углу. Мы с папой за ним работали, когда я маленький был.
Нина молчала. Я видела, что она не знала. Не знала, что папа говорил об этом с Антоном. Не знала, что он думал о брате отдельно. Что он думал о каждом из нас – отдельно.
Она взяла всё, что не успели взять другие. Это правда. Но не потому что папа так хотел.
– Хорошо, – сказала Нина наконец. Тихо. – Забирай.
Антон кивнул и пошёл к машине. К той самой машине, которая теперь числилась в наследственной массе и ждала оформления.
Я смотрела ему вслед. Поправила правый рукав пальто.
Папа говорил: «Всё по-честному». И был прав. Просто иногда для этого нужен суд.