Говорят, что Тайга не прощает ошибок. Это правда.
Но есть и другая правда, о которой редко пишут в книжках по выживанию. Иногда Тайга бьёт даже тех, кто всё сделал правильно.
Ты можешь прожить в лесу полвека. Ты можешь знать каждую тропку, каждый распадок. Твой карабин может быть вычищен до блеска, топор наточен как бритва, а спички — упакованы в парафин так, что переживут потоп.
Ты можешь быть профессионалом. Промысловиком. Хозяином своей земли.
Но однажды... Однажды природа просто решит проверить тебя на прочность. Не твоё снаряжение, не твои навыки стрельбы. А твою душу.
В тайге есть груз, который тяжелее любого рюкзака. Тяжелее добытого зверя. Тяжелее усталости, от которой подкашиваются ноги.
Это груз ответственности за того, кто тебе верит.
Груз выбора: поступить «по уму» — и выжить любой ценой, или поступить «по совести» — и, возможно, остаться в снегах навсегда.
История, которую я хочу вам сегодня рассказать, произошла в предгорьях Саян. Там, где кедры вершинами царапают небо, а снег лежит такой глубокий, что в нём тонет даже звук выстрела.
Это история о старом охотнике, который думал, что знает о лесе всё. И о собаке, которая знала только одно — верность.
Устраивайтесь поудобнее. Подкиньте дров в огонь.
Мы начинаем.
Глава 1. Профессионал
Трофим Ильич проснулся за минуту до будильника. Это была старая, выработанная годами привычка организма — перед выходом в тайгу сон чуткий, поверхностный, как у зверя.
На часах было четыре утра. За окном избы — чернильная, густая ноябрьская тьма.
Ильич полежал минуту, слушая дом. Тишина. Только в углу, на подстилке из старого овчинного тулупа, тяжело вздохнул пёс.
— Спишь, бродяга? — тихо спросил Трофим в темноту.
В ответ — стук хвоста по полу. Тук-тук-тук. Не спит. Тоже ждёт.
Трофим встал, опустил ноги в войлочные тапочки. Ему было шестьдесят пять. Возраст для тайги пограничный. Сила в руках ещё была — гвозди мог гнуть, но вот колени... Колени на погоду крутило так, что хоть волком вой. Но сегодня боли не было. Организм, чуя скорую охоту, мобилизовался. Выбросил в кровь какой-то свой, внутренний адреналин.
Он зажёг свет на кухне. Первым делом — к барометру на стене.
Стрелка дрогнула и поползла вправо. «Ясно».
— Ну, добро, — буркнул Трофим. — Значит, мороз даванёт.
Завтракал он плотно, через силу. В тайге первый привал будет нескоро, а идти придётся по целику. Каша с маслом, ломоть хлеба, крепкий, как дёготь, чай.
Пёс, западно-сибирская лайка по кличке Буран, сидел у стола и смотрел на хозяина.
Это был крупный кобель, серо-рыжего, «волчьего» окраса. Девять лет — для охотничьей собаки это уже ветеран. Буран был псом серьёзным, не брехливым. Шрамы на морде говорили о том, что соболем его интересы не ограничивались. Он брал и росомаху, и медведя держал, пока хозяин не подойдёт на выстрел.
— Пойдём, Буран, пойдём, — сказал Трофим, допивая чай. — Сейчас только соберёмся. Дело небыстрое.
Сборы — это ритуал. Тут спешка смерти подобна. Забыл мелочь — можешь не вернуться.
Трофим достал свой понягу — проверенный рамочный рюкзак. Он не любил современные мягкие мешки, от них спина мокнет. А поняга — вещь. И груз держит, и спина дышит.
Начал укладывать. Медленно, проверяя каждую вещь.
Первым делом — «НЗ». Неприкосновенный запас.
Трофим взял три коробка спичек. Один — обычный, в карман куртки. Второй — в клапан рюкзака. А третий... Третий был особым. Спички, переложенные ваткой, чтобы не гремели, были упакованы в тугую гильзу из-под охотничьего патрона и залиты сверху парафином. Эту капсулу хоть в воду кидай, хоть в болото — внутри сухо будет. Это на самый чёрный день.
Далее — топор.
Ильич вынул его из чехла, провёл большим пальцем по лезвию. Сталь звякнула. Топор был не магазинный, а кованый, насаженный на длинное, гладкое топорище из берёзы. Он брил волосы на руке. Без топора в зимней тайге ты труп. Ни костёр развести, ни ночлег срубить.
Следом полетела аптечка. Небольшой пластиковый контейнер. Бинт, йод, стрептоцид в порошке (раны присыпать), упаковка обезболивающего и — обязательно — пара «цыганских» иголок с мотком суровых ниток. В тайге всякое бывает: одежду порвёшь — зашьёшь. А прижмёт — и себя заштопаешь.
Трофим достал из сейфа карабин. Старый добрый СКС — самозарядный карабин Симонова. Семьдесят второй калибр.
Многие молодые охотники сейчас переходят на импорт, на оптику. Трофим только усмехался. В тайге, в буреломе, оптика только мешает — снегом залепит, собьётся. А СКС — машина безотказная. Хоть в грязь его кидай, хоть в мороз — стрелять будет. Десять патронов в магазине. На всё хватит — и на зверя, и на лихих людей, если не дай бог встретятся.
Он протёр ствол промасленной тряпочкой, проверил механику. Затвор ходил мягко, с хищным клацаньем.
Одевался Трофим тоже по науке. Никакой синтетики, от которой потеешь и мёрзнешь, стоит только остановиться.
На тело — бельё с начёсом. Сверху — суконная куртка-энцефалитка. Сукно — материал великий. Оно не шуршит (зверь не слышит), искр от костра не боится, дышит, а если намокнет — всё равно греет.
На ноги — ичиги. Мягкие кожаные сапоги с высоким голенищем, внутри — войлочный чулок. Лёгкие, как тапочки. Нога в них играет, кровь ходит.
— Ну что, брат? — Трофим надел шапку, перекинул карабин через плечо.
Буран, который всё это время лежал смирно, пружиной подскочил к двери. В глазах собаки зажегся тот самый огонёк, ради которого охотники и живут. Азарт. Страсть.
— Пошли. Бог даст, не пустые вернёмся.
На улице мороз сразу перехватил дыхание. Градусов двадцать пять, не меньше. Воздух был плотный, вкусный, пахло печным дымом и хвоей.
Трофим встал на широкие охотничьи лыжи, подбитые камусом (шкурой с ног лося), чтобы не скользили назад при подъёме в гору.
Деревня спала. Только в паре окон горел свет — такие же ранние пташки собирались кто на работу, кто в лес.
Они прошли окраину быстро. Вот и последний забор. Дальше начиналась она.
Тайга.
Огромная, молчаливая страна, которая живёт по своим законам. Здесь, на границе леса, Трофим всегда останавливался на секунду. Мысленно здоровался.
Это не суеверие. Это уважение.
— Принимай гостей, Хозяйка, — прошептал он в усы. — Мы с миром. Лишнего не возьмём, зря не обидим.
Он поправил лямку поняги, проверил, как сидит нож на поясе, и шагнул в темноту леса.
Буран бесшумной тенью скользнул вперёд, растворяясь в предрассветных сумерках.
Началась работа.
Трофим ещё не знал, что эта охота станет самой длинной и самой тяжёлой в его жизни. Что каждый предмет, который он сейчас так тщательно уложил — от топора до иголки с ниткой — сыграет роковую роль в ближайшие дни.
И что возвращаться по этому следу он будет уже совсем другим человеком.
Глава 2. Хозяин тайги
Первые пять километров дались легко. Трофим шёл своим привычным, «промысловым» шагом — не бежал, а словно скользил над снегом, экономя каждое движение. Лыжи, подбитые камусом, мягко шуршали. Этот звук был музыкой для ушей охотника.
Снег в предгорьях лежал уже глубокий, по колено, а местами, в распадках, где надуло ветром — и по пояс. Но наст ещё не встал, снег был пухлым, «лёгким». Идти по такому — одно удовольствие, если лыжи широкие и правильные.
Буран работал впереди.
Смотреть на работу опытной лайки — это как смотреть на огонь. Завораживает. Пёс не носился попусту, высунув язык. Он шёл «челноком», проверяя запахи, нырял под завалы, обнюхивал корни выворотней. Он читал белую книгу тайги, написанную следами, которую человек, даже самый опытный, мог лишь листать.
Вдруг Буран замер. Шерсть на холке встала дыбом, но не от злости, а от азарта. Он повёл носом, фыркнул и бесшумно рванул в сторону густого кедрача.
Через минуту тишину леса разорвал лай.
Звонкий, ритмичный, настойчивый.
Трофим улыбнулся в усы.
— Нашёл... — шепнул он. — Да как быстро.
Это был не тот злобный, хриплый лай, которым собака встречает медведя. И не истеричный визг, когда гонят зайца. Это был рабочий «полай» на пушнину. Собака говорила: «Хозяин, иди сюда! Он здесь! Я его держу!».
Трофим подошёл, стараясь не шуметь.
На вершине огромного, разлапистого кедра, среди густой хвои, мелькнула тёмная тень. Соболь. Король сибирской тайги. Зверёк затаился, прижавшись к стволу, думая, что его не видно. Но Буран сидел внизу и неотрывно, как заворожённый, смотрел точно в то место, где прятался зверь, изредка подавая голос.
Трофим снял с плеча карабин.
Многие скажут: СКС на соболя — это варварство, шкурку попортишь. Но Ильич был снайпером. Он знал секрет. Стрелять надо не в зверя, а в сук, на котором тот сидит, или бить точно в глаз, если дистанция позволяет. Оболочечная пуля прошивает чисто, не рвёт.
Он выдохнул. Мушка замерла на тёмном пятне. Плавный нажим на спуск.
Буран кинулся к добыче, но не тронул. Только прикусил, убедился, что зверь дошёл, и отошёл в сторону, виляя хвостом. «Моё дело сделано, хозяин. Дальше ты».
— Ай, молодец! — Трофим поднял тёплого, шелковистого соболя. Мех был тёмный, густой, с проседью. «Головка» (высший сорт). — С полем нас, Буран.
Он достал из кармана сухарь, отломил половину и протянул псу. Это был их закон. Добыча общая.
Они шли дальше. День разгорался. Солнце, холодное и яркое, заливало тайгу золотом. Кедры стояли торжественные, в белых шубах. Воздух звенел от мороза.
К обеду в рюкзаке у Трофима лежал уже второй соболь. Охота шла на удивление гладко. Даже слишком гладко.
Опытного таёжника такое везение обычно настораживает. Тайга любит равновесие. Если где-то густо — значит, скоро будет пусто. Или худо.
К трём часам дня характер леса изменился. Кедрач сменился густым, мрачным пихтачом. Здесь было темнее, сугробы выше, бурелом — злее.
Трофим остановился у края оврага.
Его внимание привлек след.
Это был не просто след. Это была траншея. Словно кто-то протащил здесь тяжёлый мешок с цементом. Снег был взрыт, кусты поломаны.
Буран, подбежав к следу, глухо зарычал. Шерсть у него на загривке встала жёстким гребнем. Он не пошёл по следу вперёд, а прижался к ноге хозяина, глядя исподлобья в чащу.
Трофим присел, потрогал край отпечатка. След уже подмёрз, но был ещё чётким.
Раздвоенное копыто. Огромное.
— Секач... — прошептал Трофим.
Дикий кабан.
В этих краях они гости нечастые, обычно держатся южнее. Но в последние годы, с изменением климата, кабан пошёл на север. И в глубоком снегу этот зверь становится страшнее медведя.
У кабана короткие ноги. В сугробах он вязнет, брюхо чертит по насту. Это его бесит. Он становится злым, агрессивным и непредсказуемым. Медведь может уйти от человека, если сыт. Секач в глубоком снегу часто нападает первым. От безысходности и ярости.
Трофим посмотрел туда, куда уходила траншея следа. Тропа вела прямо в узкий распадок, через который лежал их путь к следующему зимовью.
Идти туда — значит лезть в бутылочное горлышко. Если кабан там залёг на днёвку — разойтись не получится.
— Ну нет... — Трофим покачал головой. — Ну его к лешему, Буран.
Он был опытным охотником. А опыт — это не умение метко стрелять. Опыт — это умение не попадать в ситуации, где нужно метко стрелять, спасая свою шкуру.
— Мы не за мясом пришли. Нам шкурка нужна. А с этим чёртом связываться — себе дороже.
Он достал карту (хотя помнил местность наизусть), прикинул.
— Сделаем крюк, брат. Километра три лишних намотаем, верхом по хребту пройдём. Зато ноги целы будут.
Трофим развернул лыжи прочь от зловещего следа. Он поступил так, как поступал всю жизнь — проявил уважение к опасности.
Он не знал одного.
Что кабан был не один. И что зверь, чей след он сейчас разглядывал, был подранком. А подранок не ходит прямыми путями. Он делает «петли», возвращаясь по своему следу, чтобы ударить охотника в спину.
Они начали подъём на склон, уходя от опасного распадка.
Ветер сменился. Теперь он дул им в спину, унося запах человека и собаки вперёд... И вниз. Прямо туда, где в густом ельнике, тяжело дыша и истекая кровью от старой пулевой раны, лежал огромный секач.
Зверь поднял рыло, втянул воздух. В его маленьких, налитых кровью глазках вспыхнул огонь.
Он почуял врага.
Глава 3. Бой
Они поднимались по склону уже минут сорок.
Крюк, который решил сделать Трофим, давался нелегко. Снег здесь, на наветренной стороне хребта, был плотным, с ледяной коркой. Лыжи проскальзывали, приходилось набивать кант, врезаться в склон ребром.
Но Трофим не жалел.
— Ничего, Буран, ничего... — сипел он, вытирая пот со лба рукавицей. — Лучше семь вёрст не крюк, чем кишки на клыки наматывать. Сейчас перевалим через гриву, там распадок чистый, пойдём под горку.
Они вошли в зону бурелома.
Это было старое горелое место, заросшее молодым, густым ельником. Страшное место. Поваленные стволы огромных лиственниц лежали крест-накрест, присыпанные снегом, образуя непроходимые баррикады. Человеку на лыжах здесь приходилось крутиться ужом.
Трофим то и дело цеплялся лыжами за скрытые под снегом ветки, чертыхался, останавливался. Обзор сократился до десяти метров.
Буран, который шёл впереди, вдруг встал как вкопанный.
Он не залаял. Он издал звук, от которого у Трофима мороз пошёл по коже даже под тёплой суконкой. Это было глухое, утробное рычание, похожее на рокот камнепада.
Шерсть на собаке встала дыбом так, что он казался в два раза больше.
Пёс смотрел не вперёд. Он смотрел вбок. В густой, заваленный снегом выворотень корней.
— Что там? — Трофим инстинктивно сдёрнул рукавицу с правой руки. Палец лёг на скобу карабина. Предохранитель щёлкнул вниз.
Но он ничего не видел. Только серую стену кустов и снега.
И в эту секунду куст взорвался.
Это не было похоже на бег зверя. Это было похоже на сход лавины.
Из-под снежного надува, метрах в пятнадцати от охотника, вылетела тёмная, бурая туша.
Секач.
Он не ушёл по распадку, как думал Трофим. Он, старый, хитрый подранок, сделал «петлю». Он вернулся по своему следу, залёг в засаде с подветренной стороны и ждал. Ждал того, кто шёл за ним.
Зверь был огромен. Килограммов двести литых мышц, ярости и боли. Из полуоткрытой пасти торчали жёлтые, изогнутые клыки-кинжалы.
Он шёл в атаку молча, низко опустив голову, как торпеда.
Цель у него была одна — человек.
Трофим вскинул СКС.
Но лыжи... Проклятые длинные лыжи! В тесном буреломе, при резком повороте корпуса, правая лыжа зацепилась носком за ствол упавшего дерева.
Трофима дёрнуло, развернуло. Он потерял равновесие. Ствол карабина вильнул в сторону.
Стрелять было нельзя — он падал.
А кабан был уже рядом. Семь метров. Пять...
Трофим видел маленькие, налитые кровью глазки. Видел пену на клыках. Он понимал: это конец. Он не успевает.
И тут мелькнула серая молния.
Буран.
По всем законам охоты, лайка должна кружить, облаивать, хватать за задние ноги («гачи»), останавливая зверя. Но сейчас собака видела: хозяин падает. Хозяин беззащитен. Времени на карусель нет.
И пёс пошёл на смертельный трюк.
Он бросился кабану наперерез. В лоб.
Это было самоубийство. Пёс весом в тридцать килограммов против двухсоткилограммового танка.
Буран вцепился кабану в ухо, повис, дёрнул на себя всей тяжестью.
Голова секача дёрнулась. Удар клыками, предназначавшийся человеку в живот, прошёл мимо.
Но инерция была страшной. Кабан мотнул головой, отшвыривая собаку как тряпичную куклу.
Острый, как бритва, клык вошёл псу в бок и распорол плоть.
Буран отлетел в сугроб, окрашивая снег алым веером.
Но эти секунды решили всё.
Кабан сбился с шага, затормозил, разворачиваясь к поверженному врагу, чтобы добить собаку.
Трофим уже не падал. Он упал на колено, упёрся локтем в снег.
Мир сузился до прорези прицела.
Больше не было ни страха, ни лыж, ни леса. Была только широкая, лохматая лопатка зверя.
Палец плавно, без рывка, нажал на спуск.
Пуля 7.62, выпущенная с трёх метров, обладает страшной силой. Она ударила кабана под лопатку, прошила сердце и лёгкие. Зверь рухнул как подкошенный, пропахав рылом снег в полуметре от лыжи Трофима.
Второй выстрел был уже не нужен, но пальцы сработали на автомате.
Наступила тишина.
Звенящая, мёртвая тишина после боя.
Только пороховой дым медленно плыл над поляной, смешиваясь с паром от горячей туши.
— Буран... — хрипло выдохнул Трофим.
Он отшвырнул карабин в снег. Прямо так, не вставая с колен, по-пластунски, рванулся к сугробу, где лежала собака.
Пёс был жив. Он лежал на боку, тяжело, со свистом втягивая воздух. Снег под ним стремительно становился красным. Глаза собаки были открыты, в них плескалась боль и немой вопрос: «Ты цел, хозяин?».
— Тише, брат, тише... — руки Трофима, которые минуту назад твёрдо держали оружие, теперь предательски дрожали.
Он быстро осмотрел рану.
Удар был страшный. Клык прошёл по рёбрам, распорол кожу и мышцы от передней лапы до паха. Рана зияла, кровь пульсировала тёмным, густым потоком.
Но кишки были целы. Рёбра, кажется, тоже выдержали, спружинили. Брюшина не пробита.
Это был шанс. Один на миллион.
— Живой... — прошептал Трофим, срывая с себя шапку и вытирая пот со лба. — Живой, бродяга.
Он поднял глаза к небу. Солнце всё так же равнодушно светило сквозь ветки.
Всё изменилось за десять секунд.
Охота закончилась.
Началась война за жизнь.
Трофим понимал: до ближайшего жилья — сорок километров тайги. По глубокому снегу.
Собака сама не дойдёт. Оставить её здесь — значит предать того, кто только что подарил тебе жизнь.
У Трофима даже мысли такой не возникло.
В его голове щёлкнул тот самый «профессиональный тумблер», который отключает эмоции и включает холодный расчёт.
— Так, — сказал он вслух, и голос его стал жёстким, как металл. — Хватит сопли жевать. Работать надо.
Он рванул молнию на рюкзаке.
На снег полетела аптечка. Та самая, с иголкой и ниткой, которую он так тщательно паковал утром.
Глава 4. Полевая хирургия
Трофим действовал быстро. В таких ситуациях главные враги — это шок и потеря крови.
Буран лежал на боку, на снегу, который стремительно пропитывался алым. Пёс дрожал крупной дрожью. Глаза его начали мутнеть — первый признак, что жизнь уходит.
Трофим сдёрнул рукавицы зубами, бросил их на снег.
Ледяной воздух тут же схватил влажные от пота ладони, но Трофим этого даже не заметил.
— Потерпи, брат, потерпи... — шептал он, лихорадочно вскрывая пластиковый контейнер аптечки. — Сейчас мы тебя починим. Сейчас заштопаем.
Он достал флакон со спиртом. В тайге спирт — это валюта, но сейчас это была живая вода.
Трофим плеснул спирт на свои ладони, наскоро растирая грязь и кровь кабана. Холодная жидкость обожгла кожу, но дезинфекция была важнее.
Потом, стиснув зубы, он вылил остатки прямо в рану собаке.
Буран дёрнулся всем телом, глухо зарычал, пытаясь вскочить от дикой боли.
— Лежать! — рявкнул Трофим. Голос был страшным, но только так можно было удержать пса. — Лежать, кому сказал!
Пёс подчинился. Он рухнул обратно, скуля и глотая снег. Он понимал: хозяин делает это не со зла.
Трофим отшвырнул пустой пластиковый пузырек в снег. Выхватил ту самую «цыганскую» иглу — толстую, с большим ушком. Дрожащими пальцами, с третьей попытки, вдел суровую капроновую нить.
Достал коробок.
Чиркнул спичкой.
Огонёк вспыхнул, дрожа на ветру. Трофим прикрыл его ладонью, поднёс острие иглы к самому пламени.
Металл почернел, потом кончик раскалился докрасна.
Трофим держал иглу в огне, пока спичка не обожгла пальцы. Отбросил огарок. Подул на иглу, остужая металл.
— Ну... с Богом.
Кожа у лайки толстая, особенно на боках. Проткнуть её трудно, особенно замерзшими пальцами.
Трофим левой рукой стянул края раны, правой упёр иглу.
Он надавил.
Буран взвизгнул. Тонко, по щенячьи. Голова пса метнулась к руке хозяина — рефлекс укусить того, кто делает больно.
Трофим не отдёрнул руку. Он знал: не укусит.
Зубы щёлкнули в миллиметре от запястья и... лизнули ладонь.
Шершавый, горячий язык лизал пальцы, которые причиняли боль.
— Прости, родной, прости... — у Трофима по щеке скатилась слеза.
Стежок. Ещё стежок. Узел.
Он шил быстро, грубо, но надёжно. Края раны сходились. Кровотечение останавливалось.
Восемь швов.
Закончив, он густо засыпал шов стрептоцидом, наложил марлевую подушку и туго примотал бинтом вокруг тела собаки.
Только теперь Трофим выдохнул. Он сел в снег, чувствуя, как его самого начинает бить отходняк. Руки тряслись так, что он не мог сжать кулаки.
— Всё... — прохрипел он. — Всё, Буран. Самое страшное позади.
Трофим поднялся. Ноги затекли.
Он посмотрел на тушу кабана, лежащую в пяти метрах.
Двести килограммов отборного мяса. Сало, печень, окорока. Сейчас, в голодный год, это мясо стоило больших денег. А клыки? За такие трофейные клыки коллекционеры отвалили бы кучу валюты.
Трофим подошёл к зверю.
Постоял.
А потом плюнул в снег.
У него не было сил разделывать тушу. Не было возможности нести мясо.
Любой килограмм лишнего груза сейчас мог стоить жизни ему и собаке.
— Жри, вороньё, — зло бросил он. — Пируйте. Мне от него ничего не надо.
Он вернулся к рюкзаку.
Началась ревизия. Самая безжалостная ревизия в его жизни.
Нужно было облегчить ношу.
Трофим вытащил двух добытых утром соболей. Тёмное золото. Месячная зарплата инженера в городе.
Положил на пень. Оставил.
Вытащил банку тушёнки. Пачку сахара. Половину патронов (оставил штук пять, на всякий случай). Запасные шерстяные штаны.
Всё это осталось лежать в снегу рядом с тушей кабана.
В рюкзаке осталось только самое необходимое: котелок, немного чая, сухари, топор и спальник.
Трофим подошёл к ближайшему молодому ельнику. Топором срубил две длинные, гибкие жерди. Потом — ещё несколько поперечин.
В ход пошёл капроновый шнур.
За десять минут он связал простую, но надежную волокушу. Настелил лапника, сверху кинул свою запасную куртку-поддёвку.
Он подошёл к собаке.
— Ну, давай, брат. Сам не дойдёшь. Поедешь как барин.
Он осторожно, стараясь не тревожить рану, поднял тридцатикилограммовое тело пса. Буран охнул, но не сопротивлялся.
Трофим уложил его на волокушу, привязал, чтобы не выпал на ухабах.
Впрягся в лямку сам.
Проверил лыжи.
Оглянулся на место боя. На красном снегу осталась лежать богатая добыча и деньги. Всё, ради чего люди обычно ходят в тайгу.
Но Трофим уносил оттуда нечто более ценное. Он уносил жизнь друга.
Он сделал первый шаг. Лямка врезалась в плечи. Волокуша с шуршанием поползла по снегу. Тяжело. Чертовски тяжело. А впереди — сорок километров гор, распадков и тайги.
И ночь, которая уже опускалась на лес, не обещая ничего хорошего.
Глава 5. Волокуша
Первый километр показался вечностью.
Конструкция волокуши проста: две длинные жерди, скрепленные поперечинами. Один конец волочится по земле, второй привязан к поясу или плечам человека.
Казалось бы — тяни да иди.
Но тайга — это не ровное поле стадиона.
Трофим сразу почувствовал разницу. Лыжи, которые утром летели сами, теперь будто налились свинцом. Волокуша жила своей жизнью.
На ровном месте она шла гладко. Но стоило лыжне вильнуть между деревьями, как длинные «хвосты» жердей цеплялись за стволы.
Рывок назад.
Лямка врезалась в плечи, сбивая дыхание.
Трофим останавливался, чертыхался, сдавал назад, поправлял груз и снова наваливался всем телом.
— Ничего, Буран... Ничего... — сипел он. — Притрется.
Пес лежал тихо. Только когда волокуша наскакивала на скрытый под снегом пень, Буран глухо стонал сквозь зубы.
Этот стон был для Трофима страшнее удара хлыстом.
— Прости, брат. Не дрова везу, понимаю. Но нет у нас тут асфальта.
Они вышли к склону того самого распадка, который Трофим хотел обойти утром.
Теперь, чтобы вернуться на путик (тропу), нужно было спуститься вниз.
Спуск с грузом — это страшнее подъема.
Волокуша на склоне превращается в таран. Она разгоняется и бьет человека по ногам, сбивает лыжи, норовит перевернуть.
Трофим остановился на краю. Оценил уклон.
— Так дело не пойдет, — сказал он сам себе.
Он отвязал лямку от пояса. Перехватил веревку в руку, пропустил её за спиной, как тормоз.
Пошел боком, «лесенкой», удерживая груз рукой.
Каждый шаг — борьба с гравитацией. Мышцы бедер забились мгновенно. Старые колени, которые утром молчали, теперь начали подавать голос. Сначала тупая ноющая боль, потом — острые уколы, словно в сустав насыпали битого стекла.
Внизу, в распадке, снег был глубже — рыхлый, пухляк.
Волокуша здесь не скользила, она пахала. Она гребла перед собой сугроб снега, как бульдозер. Вес груза вырос вдвое.
Трофим почувствовал, как по спине, под суконкой, потек ручеек пота.
Это был сигнал тревоги.
Потеть в мороз нельзя. Взмокнешь — стоит остановиться на пять минут, и ледяной панцирь скует тело. Пневмония в тайге — это приговор.
Трофим остановился. Расстегнул ворот куртки. Снял шапку, от которой шел пар, как от паровоза. Вытер голову снегом.
— Перекур, — скомандовал он.
Буран приподнял голову. В его глазах читалась вина. Собаки всё понимают. Он понимал, что стал обузой.
— Не смотри так, — строго сказал Трофим, жуя комок снега, чтобы смочить пересохшее горло. — Ты меня спас? Спас. Теперь моя очередь. Мы с тобой одна стая. А в стае своих не бросают.
Он снова впрягся.
Солнце уже касалось верхушек елей. Зимний день короток, как воробьиный нос. В четыре часа уже сумерки, в пять — глаз выколи.
Им нужно было дойти до старой гари — места, где лес выгорел лет десять назад. Там было много сухостоя. Там можно было сделать ночлег.
До гари оставалось километра три.
Трофим вошел в ритм. Это состояние транса, знакомое туристам и альпинистам. Ты не думаешь о цели. Ты думаешь только о следующем шаге.
Левая нога. Правая нога. Рывок. Вдох. Выдох.
В голове крутилась одна и та же мысль: «Хорошо, что кабана бросил. С мясом я бы тут и лёг».
Он вспоминал соболей, оставленных на пне. Десять тысяч рублей. Хорошие деньги.
«Черт с ними, — думал он. — Деньги — бумага. А Буран... второго такого пса не будет. Он мне щенком варежки таскал. Он меня из полыньи вытаскивал, когда я на Лене провалился. Он мне жизнь должен? Нет. Это я ему должен».
Сумерки сгустились синим киселем. Мороз начал крепчать. К ночи обещало придавить до минус тридцати. Лыжи начали скрипеть звонче.
Трофим чувствовал, как силы уходят. Это было похоже на то, как вытекает вода из дырявого ведра. Сначала быстро, потом по капле.
Ноги дрожали. Спину ломило так, будто в позвоночник вбили кол.
Наконец, лес расступился.
Впереди, в сизой мгле, торчали чёрные остовы обгоревших деревьев. Гарь.
— Пришли... — выдохнул Трофим. — Пришли, брат.
Он не стал искать идеальное место. Сил не было.
Выбрал место под корнями огромного выворотня — они создавали естественную стену от ветра.
Теперь начиналась вторая смена. Самая трудная.
Когда ты пришел «убитый» физически, тебе хочется упасть в снег и лежать. Но нельзя.
Нужно рубить дрова. Много дров.
Нужно ладить ночлег.
Трофим отцепил волокушу. Подошёл к сухой лиственнице.
Поднял топор. Руки не слушались, топор казался пудовым.
— А ну, соберись! — рыкнул он на себя. — Раскис, старый пень. Работай!
Через час у них был костер. Не маленький костерок для чая, а «нодья» — костер из двух длинных бревен, положенных друг на друга. Такой костер горит всю ночь, давая ровное, мощное тепло.
Трофим нагреб лапника, постелил шкуру. Перетащил Бурана поближе к огню. Тепло сразу начало делать свое дело — пес перестал дрожать, вытянулся.
Трофим растопил снег в котелке.
Заварки он бросил двойную норму. «Чифирь» — единственный способ заставить сердце работать в таком режиме.
Еды было мало. Пара сухарей да кусок сала, который он не успел выбросить.
Он отрезал сало. Подумал секунду.
И отдал всё Бурану.
— Ешь. Тебе кровь восстанавливать надо. Я на чае перебьюсь.
Он сидел у огня, держа кружку черными, закопченными руками. Смотрел на пляшущие языки пламени.
Первый день позади.
Они прошли всего семь километров.
Осталось тридцать три.
Трофим посмотрел на звезды. Они были яркие, колючие.
— Ничего, — сказал он звездам. — Дойдем. Главное — волки не унюхали.
Он не знал, что ветер, который весь день дул им в спину, унёс запах крови далеко назад.
И что там, в пяти километрах позади, у туши кабана, уже собрались серые тени. Они пировали. Но их вожак, старый и опытный, уже поднял морду от мяса и смотрел туда, куда ушёл след человека и раненой собаки.
Волкам всегда мало. Особенно, когда добыча уходит сама, оставляя кровавый след.
Глава 6. Голод
Утро второго дня началось не с солнца, а с серой, мутной мглы. Небо затянуло. Барометр в голове Трофима — его старые суставы — безошибочно предсказывал перемену погоды. Будет снег.
Просыпаться было мучительно.
За ночь костер прогорел, остались только теплые угли под слоем пепла. Трофим, спавший в спальнике у самого огня, закоченел.
Он попытался сесть. Тело отозвалось протестом каждой мышцей. Казалось, что вчера его били палками. Спина не гнулась, плечи, натертые лямками, горели огнем.
— Ох-хо-хо... — кряхтел он, разминая затекшие ноги. — Старость не радость, а, Буран?
Пес приподнял голову. Он выглядел лучше, чем вчера. Глаза ясные, нос влажный. Молодой организм и собачья живучесть брали свое. Но встать он не мог — шов на боку тянул, причиняя боль при малейшем движении.
Трофим осмотрел повязку. Кровь запеклась коркой, но свежих пятен не было.
— Затягивается. Как на собаке, — усмехнулся Трофим. — Значит, жить будешь.
Настало время завтрака. Самое грустное время.
Трофим вытряхнул рюкзак.
На дне лежал пакет с остатками черных сухарей и щепотка заварки. И все.
Вчера, в горячке сборов, он оставил у туши кабана почти все продукты. Он рассчитывал дойти до зимовья за два дня. Но с волокушей скорость упала втрое.
— Так, — Трофим разделил сухари.
Большую часть он размочил в теплой воде в миске Бурана. Собаке нужны калории, чтобы греться и заживлять рану.
Себе он оставил два сухаря и пустой чай.
— Не густо, Ильич, не густо, — сказал он себе. — Ну ничего. Пояс потуже затянем. Нам не привыкать.
Горячий чай обманул желудок, но ненадолго.
Когда они вышли на маршрут, через час Трофим почувствовал, как силы кончаются.
Это называют «углеводная яма». Когда в топке организма заканчиваются дрова, он начинает «жрать сам себя».
Голова закружилась. Перед глазами поплыли черные мушки. Ноги стали ватными, непослушными. Лыжи начали заплетаться.
Трофим споткнулся на ровном месте, упал на колени.
Вставать не хотелось. Снег казался таким мягким, таким уютным.
«Полежу минутку... Просто дух переведу...»
Буран почувствовал неладное. Он залаял, толкая хозяина носом в спину.
Трофим встряхнулся.
— Не сплю я! Не сплю! — зло рыкнул он, поднимаясь через «не могу». — Встаю.
Он знал: если сейчас ляжет — уже не встанет. Замерзнет. Сон на снегу голодным — это смерть.
Он достал из кармана нож, срезал кусок смолы-живицы с кедра. Закинул в рот.
Старый таежный способ. Смолка горькая, вязкая, но она обманывает голод и бодрит. Желудок начинает работать, думая, что еда поступила, и сонливость уходит.
К обеду характер леса изменился.
Они вышли в зону редколесья. Здесь, среди редких лиственниц, обзор был хороший.
Трофим шел, опустив голову, глядя только на носки своих лыж.
Вдруг Буран, лежащий сзади на волокуше, глухо зарычал.
Трофим остановился.
Пес смотрел назад. Его шерсть на загривке стояла дыбом, уши были прижаты. Он смотрел на их собственный след.
Трофим медленно обернулся.
Снег, лыжня, деревья. Никого.
Но чувство тревоги, липкое и холодное, коснулось затылка. Ощущение чужого взгляда.
Он снял рукавицу, протер глаза.
Там, метрах в трехстах, за кустами, мелькнула серая тень.
Одна. Вторая. Третья.
Они не прятались. Они просто стояли и смотрели.
Волки.
— Пасут... — прошептал Трофим.
Он понял всё.
Запах крови от раненой собаки. Запах изможденного человека. Волки — санитары леса. Они чувствуют слабость за километры. Они поняли, что эта странная пара — легкая добыча.
Они не нападали. Волки редко нападают на вооруженного человека днем. Они ждали.
Ждали ночи. Ждали, когда человек упадет окончательно.
Трофим потянулся к карабину.
И тут его прошиб холодный пот.
Патроны.
Он же оставил половину патронов там, у кабана! «Зачем мне лишний груз, я же не воевать иду» — думал он тогда.
Он отстегнул магазин.
В магазине было три патрона. И один в стволе.
Четыре патрона.
А теней он насчитал минимум пять.
— Дела... — Трофим щелкнул затвором, досылая патрон.
Стрелять сейчас было бессмысленно. Далеко. Промажет — только зря патрон сожжет и покажет волкам, что он нервничает.
Он поднял карабин вверх и выстрелил в воздух.
Тени исчезли. Растворились в лесу.
Но Трофим знал: они не ушли. Они просто отошли в сторону. Они будут идти параллельным курсом, отрезая путь, изматывая страхом.
Это называется «волчий конвой».
— Ну что, серые, — крикнул Трофим в пустоту охрипшим голосом. — Рано облизываетесь! Я еще жив! И Буран жив! Мы вам костью в горле встанем!
Он снова впрягся в лямку.
Теперь идти стало еще тяжелее. К физической тяжести добавился груз страха.
Спина горела от ожидания удара.
До зимовья, где были спасительные стены и печка, оставалось еще километров пятнадцать. При его нынешней скорости — это день пути.
А до ночи оставалось всего пара часов.
Им предстояла ночевка в лесу. В кольце стаи.
С четырьмя патронами и полуживой собакой на руках.
Глава 7. Серые тени
Ночь упала на тайгу как тяжёлое, мокрое одеяло. Вместе с темнотой пришёл холод — настоящий, лютый, под сорок. Деревья начали «стрелять» — лопаться от мороза со звуком, похожим на пистолетный выстрел.
Трофим выбрал место для ночлега на открытом пятачке, спиной к огромному выворотню. Так у него был закрыт тыл.
Он понимал: спать сегодня нельзя.
Волки не нападают на человека у огня, пока огонь горит ярко. Но стоит пламени опасть, стоит человеку закрыть глаза — они подойдут. Сначала один, разведчик. Потом вся стая.
Трофим заготовил дров столько, сколько смог, пока держали ноги. Это были сухие, смолистые сучья кедра. Они горят жарко, стреляют искрами.
Костёр он развёл большой, не экономил.
Буран лежал у самого огня, дрожа всем телом. Пёс чувствовал присутствие врагов острее человека. Он то и дело поднимал голову, глухо ворчал в темноту, шерсть на его загривке стояла дыбом.
— Тише, брат, тише... — шептал Трофим, поглаживая пса по голове. Рука лежала на карабине. — Я здесь. Я не сплю.
Волки пришли около полуночи.
Трофим их не услышал — они появились, словно соткались из морозного тумана.
Сначала он увидел глаза.
Зеленоватые, фосфоресцирующие точки на границе света и тьмы. Две. Четыре. Шесть...
Они стояли полукругом, метрах в двадцати от костра. В зону света не заходили. Просто стояли и смотрели.
Это самое страшное в волчьей осаде. Тишина. Они не воют, не рычат. Они просто ждут. Ждут твоей ошибки.
Трофим подбросил в костёр охапку лапника. Пламя взвилось вверх столбом искр.
Глаза отшатнулись, но не исчезли.
Трофим взял карабин. В стволе — патрон. В магазине — три.
«Стрелять? — лихорадочно думал он. — Если положу одного — остальные могут испугаться и уйти. А могут и озвереть от запаха свежей крови. А если промажу? В темноте, по глазам... Промажу — покажу, что боюсь. И патрон сожгу. Нет. Патроны — на крайний случай, в упор».
Вдруг от группы теней отделилась одна фигура.
Крупный зверь, матёрый. Вожак.
Он сделал шаг вперёд, в круг света.
Трофим увидел его отчётливо. Серый, с мощной грудью, одно ухо порвано. Зверь стоял и нагло втягивал носом воздух, пробуя страх человека на вкус.
Он проверял: кто здесь хозяин?
Буран рванулся было навстречу, забыв про рану, но Трофим прижал его к земле.
— Сидеть!
Сам он медленно, не делая резких движений, отложил карабин.
Взял из костра толстую, горящую головню.
Встал во весь рост.
Несмотря на адскую усталость, на боль в спине, он выпрямился. Он должен был казаться большим.
— А ну пошёл! — рявкнул Трофим. Голос его, хриплый и страшный, раскатился по поляне. — Пошёл вон, падаль!
Он швырнул горящую палку в волка.
Головня, вращаясь и разбрасывая искры, полетела в зверя.
Волк отпрыгнул. Огонь — это древний ужас, который живёт в генах любого зверя. Вожак огрызнулся, щёлкнув зубами, и отступил в темноту.
Глаза исчезли.
Но Трофим знал: они не ушли. Они просто отошли за деревья. Они будут ждать, когда костёр прогорит.
Началась пытка временем.
Час ночи. Два. Три...
Трофим сидел, обняв колени, и качался из стороны в сторону, чтобы не уснуть.
Глаза слипались. Организм, истощённый голодом и переходом, требовал отключки.
Ему начали видеться странные вещи.
Казалось, что в костре пляшут человечки. Что из леса к нему выходит жена (покойная уже пять лет), зовёт домой, в тепло.
— Троша, пойдем, пельмени стынут... — слышал он её голос в шуме ветра.
Голова падала на грудь.
В этот момент Буран тыкался мокрым носом ему в щёку.
— А? Что? — Трофим вздрагивал, просыпаясь. — Спасибо, брат. Не сплю.
К четырём утра дрова начали заканчиваться.
Оставалось несколько сучковатых палок.
Мороз давил так, что деревья трещали непрерывно, как канонада.
Трофим понимал: если он сейчас пойдёт за дровами в темноту, отойдёт от костра на десять метров — они его возьмут. Молча собьют с ног и перережут сухожилия.
Оставалось только жечь то, что есть, по щепочке. Тянуть до рассвета.
— Ну где же ты, солнце... — шептал он, глядя на восток побелевшими губами. — Где же ты...
Он достал из кармана последние два сухаря.
Один протянул собаке. Второй разломил, кинул в рот, но проглотить не смог — слюны не было. Пришлось есть снег.
В предрассветный час, самый холодный и тёмный ("собачья вахта", как говорят моряки), волки предприняли последнюю попытку.
Они начали выть.
Не далеко, а совсем рядом. С разных сторон.
Это была психическая атака. Вой, от которого стынет кровь. Они звали его.
Трофим взял карабин, снял предохранитель.
— Живым не возьмёте, — сказал он тихо. — И Бурана не отдам. Последний патрон — мне.
Но атаки не последовало.
Небо на востоке начало сереть. Чернильная тьма сменилась синими сумерками.
Призраки боятся света.
С первыми лучами солнца волки растворились. Ушли искать добычу попроще. Косулю или зайца. Человек оказался слишком упрямым. Огонь не погас.
Трофим сидел у догорающих углей. Живой.
Но это была пиррова победа.
За ночь он сжёг последние калории. Он не спал. Он замёрз.
Когда он попытался встать, ноги подкосились. Он упал.
Встал, опираясь на карабин как на костыль.
До людей оставалось ещё десять километров.
Самых длинных десять километров.
Он посмотрел на Бурана. Пёс спал. Он верил, что хозяин защитит.
— Вставай, брат. — Голос Трофима был похож на шелест сухой травы. — Пора. Если мы сейчас не дойдём... мы уже никогда не дойдём.
Глава 8. Встреча
Последние километры Трофим не помнил.
Сознание работало вспышками, как стробоскоп.
Шаг. Темнота. Шаг. Боль.
Лямка волокуши, которую он перекинул через плечо, превратилась в раскалённую струну. Она не тянула груз — она резала плоть. Казалось, что он тащит не собаку, а каменную глыбу.
Он уже не чувствовал холода. Это было плохо. Это означало, что организм перестал бороться за тепло и начал остывать.
Трофим споткнулся о скрытый под снегом корень. Ноги, потерявшие чувствительность, не сработали.
Он рухнул лицом в снег.
Снег был вкусный. Холодный. Хотелось остаться здесь. Просто закрыть глаза на минуту...
— Вставай... — прошептал он в снег. — Вставай, старый дурак. Замёрзнешь.
Но тело не слушалось.
Буран, почувствовав, что движение прекратилось, завозился на волокуше. Несмотря на боль, пёс подполз к голове хозяина.
Шершавый, горячий язык лизнул Трофима в щёку, в нос, в закрытые веки.
Пёс скулил, тыкался мокрым носом в шею. «Не спи! Не спи, хозяин! Мы ещё не пришли!»
— Ладно... Ладно, бродяга... — Трофим с трудом перевернулся на спину. — Живой я.
И тут он услышал звук.
Сначала он подумал, что это кровь шумит в ушах.
Ровный, мощный гул. Он нарастал, приближался.
Звук мотора.
Трофим приподнялся на локте.
Они вышли к старой лесовозной дороге. Зимой здесь накатывают «буранницу» — трассу для снегоходов.
— Люди... — выдохнул Трофим. — Буран, слышишь? Люди!
Из-за поворота, вздымая вихри снежной пыли, вылетели два снегохода.
Это были не старые рабочие «Бураны». Это были современные, мощные иностранные машины. Яркие, хищные, дорогие.
Наездники под стать технике: яркие комбинезоны из мембраны, шлемы с тонированными стёклами, карабины с оптикой за спиной.
«Упакованные», — мелькнула мысль у Трофима. — «Городские. На выходные приехали адреналин погонять».
Снегоходы, заметив фигуру на дороге, резко затормозили.
Снежная пыль осела.
Водитель первого снегохода заглушил мотор, поднял визор шлема.
Это был молодой парень, лет тридцати. Сытое, румяное лицо, уверенный взгляд хозяина жизни.
Он окинул взглядом Трофима: грязная, прожжённая искрами суконка, закопчённое лицо, старая шапка. И волокуша сзади.
— Эй, дед! — крикнул парень, не слезая с сиденья. — Ты откуда такой красивый вылез? Из лесу вестимо?
Второй снегоходчик, постарше, тоже заглушил мотор.
— Браконьерим потихоньку? — усмехнулся первый. — Чего в санях прячешь? Мясо? Лицензия-то есть?
Трофим с трудом поднялся на ноги. Он шатался, опираясь на лыжные палки.
— Нет там мяса, — хрипло сказал он. Голос звучал глухо, как из бочки. — Собака там.
— Собака? — удивился молодой. Он слез со снегохода, подошёл к волокуше.
Буран, увидев чужого, попытался зарычать, но сил хватило только на хрип.
Парень брезгливо откинул куртку, которой был укрыт пёс. Увидел окровавленные бинты, слипшуюся шерсть.
— Фу, блин... — поморщился он. — Дед, ты в своём уме?
Он обернулся к Трофиму.
— Псина же дохлая почти. Ты зачем её тащишь?
— Он живой, — отрезал Трофим.
— Да какой живой? Смотри, он уже не встаёт. Кишки наружу были?
— Были. Зашил.
— Ну ты даёшь... — парень покачал головой. — Слушай, отец. Не мучай животину. У меня ствол хороший. Давай я его пристрелю сейчас. Гуманно. Чтоб не мучился. А тебя до деревни подбросим.
Он потянулся к карабину за спиной. Движение было уверенным, привычным. Для него это было простое решение проблемы: сломанный инструмент выбрасывают.
Трофим перехватил лыжную палку поудобнее. Его глаза, воспалённые от бессонницы и дыма, сузились. В них полыхнул такой ледяной огонь, что молодой охотник замер.
— Руки убрал, — тихо сказал Трофим.
Это не была просьба. Это был приказ.
— Ты что, дед, угрожаешь? — набычился парень.
— Я сказал — не тронь. Это не просто собака. Он мне жизнь спас. Он кабана принял. На себя.
К разговору подключился второй мужчина. Он был старше, лет пятидесяти. Он всё это время молчал и внимательно разглядывал Трофима.
Он увидел пустой патронташ. Увидел, что у старика нет рюкзака с добычей. Увидел почерневшие от мороза пальцы. И понял всё.
Он подошёл к напарнику и положил руку ему на плечо.
— Остынь, Валера.
Потом повернулся к Трофиму.
— Кабана, говоришь? Секача?
— Секача. Подранка, — кивнул Трофим.
— А сам цел?
— Цел.
— И сколько тащишь его?
— Вторые сутки.
Старший присвистнул. Он посмотрел на след волокуши, уходящий в лес. Посмотрел на замотанного пса, который лизал руку хозяина.
В его глазах исчезла насмешка. Появилось уважение.
— Вторые сутки... На себе... А добычу бросил?
— Бросил.
— И соболей?
— И соболей.
Старший мужчина молча снял перчатки. Подошёл к своему снегоходу, достал термос. Налил дымящегося чая в крышку.
Подошёл к Трофиму и протянул.
— На, отец. Грейся. Крепкий, с сахаром.
Трофим взял дрожащими руками кружку. Сделал глоток. Горячая сладость обожгла горло, выбила слезу.
— Спасибо...
— Валера, — скомандовал старший. — Освобождай багажник. Канистры перекинь ко мне. Шкуры свои убери.
— Да ты чего, Сергеич? Мы этого бомжа повезём? Пса этого грязного на сиденье?
— Это не бомж, Валера. Это Охотник. С большой буквы. А ты пока турист. Делай, что говорю.
Он помог Трофиму подойти к снегоходу.
— Давай, отец, помогу. Пса в сани положим, в корыто, там мягко. А ты садись за мной. Держись крепче.
Они переложили Бурана в пластиковые сани-волокуши, прицепленные к снегоходу, укутали дорогим спальником. Пёс даже не ворчал — он понял, что мучения закончились.
Трофим сел на пассажирское сиденье. Оно было мягким, с подогревом.
— Ну, поехали, — крикнул старший сквозь шум мотора. — Держись, батя! До дома домчим с ветерком!
Снегоход рванул с места.
Трофим закрыл глаза. Ледяной ветер бил в лицо, но ему было тепло. Впервые за двое суток он расслабил мышцы спины.
Лямка больше не резала плечи.
Груз был сброшен. Но не брошен.
Он вёз своего друга домой. Живым.
Глава 9 (Эпилог). Долг платежом красен
Весна в предгорьях Саян в тот год выдалась ранняя и бурная.
Снег, который ещё недавно казался вечным и несокрушимым, осел, почернел и ушёл в землю, напитав корни кедров живой силой. Тайга вздохнула полной грудью, сбрасывая с себя ледяные оковы.
Трофим Ильич сидел на крыльце своего дома.
Он щурился на майское солнце, подставляя лучам лицо. За зиму он сильно сдал. Борода стала совсем белой, в движениях появилась тяжесть. Та «прогулка» с волокушей не прошла бесследно для его спины и суставов.
В руках он держал старый поплавок от сети, неторопливо привязывал к нему новую верёвку. Скоро рыбалка. Таймень пойдёт.
Рядом, на нагретых досках крыльца, лежал Буран.
Пёс спал, смешно дрыгая лапами во сне — наверное, гонял бурундуков.
На его правом боку, от лопатки до самого паха, тянулась широкая полоса. Шерсть там выросла, но она была другой — короткой, белой, жёсткой.
Шрам.
Память о клыке секача. Память о том дне, когда он купил жизнь хозяина ценой собственной шкуры.
Трофим отложил поплавок. Протянул руку, почесал пса за ухом.
Буран тут же открыл один глаз, стукнул хвостом по доскам: «Я тут, хозяин. Бдим».
— Спи, спи, вояка, — улыбнулся Трофим.
Он вспомнил разговор с тем парнем на снегоходе.
«Зачем тащишь? Не рентабельно же».
Слово-то какое... Городское. Холодное.
Трофим тогда, полгода назад, вернулся домой пустым.
Без соболей. Без мяса. Без патронов. Даже часть дорогой снаряги в лесу оставил.
По меркам «рентабельности» — он сходил в минус. Потратил время, здоровье, бензин, а прибыли не принёс. Любой бухгалтер сказал бы — прогорел старик. Глупый старик.
Но Трофим смотрел на своего пса.
Буран, который после операции месяц не вставал, которого он кормил с ложечки бульоном... Сейчас этот пёс снова дышал, снова радовался солнцу.
И главное — он смотрел на Трофима так, как не смотрит ни один человек. С абсолютным, безграничным доверием.
Трофим знал: если бы он тогда, в лесу, нажал на курок и добил раненую собаку...
Да, он принёс бы домой шкурки соболей. Получил бы деньги. Купил бы, может быть, новый телевизор или лодочный мотор.
Но каждый раз, глядя на эти вещи, он видел бы кровь на снегу.
Он перестал бы уважать себя.
А мужик без самоуважения — это не мужик. Это просто носитель штанов.
В тайге нет банков, нет кредитов и страховок.
Там есть только один капитал, который не сгорает в кризис.
Это Совесть.
И это — Единство. Когда ты и твой пёс, ты и твой напарник — это одно целое.
Буран потянулся, зевнул во всю зубастую пасть, встал и подошёл к хозяину. Положил тяжёлую лобастую голову ему на колени.
Трофим обнял пса за шею.
Шрам под пальцами был твёрдым.
— Ну что, бродяга? — тихо сказал старик. — Скоро осень. Пойдёшь со мной?
Пёс тихонько вильнул хвостом и лизнул шершавую ладонь.
Конечно, пойдёт.
Куда он денется.
Они оба пойдут. Потому что тайга — она не отпускает. Она лечит раны, она проверяет на прочность, но она же и даёт силы жить.
Трофим посмотрел на синие вершины гор вдалеке.
Та ноша, которую он тащил двое суток на стёртых в кровь плечах... Тогда она казалась ему неподъёмной.
А сейчас он понимал: это была самая лёгкая ноша в его жизни.
Потому что чистая совесть ничего не весит.