Мои бабушка с дедушкой были из тех пар, на которые засматриваются на улице. Они познакомились сразу после войны и пронесли свою любовь через десятилетия, обосновавшись в родном дедушкином «местечке» в Белоруссии. Это было уютное поселение на тысячу душ, где все знали друг друга по имени-отчеству, а радости и беды делили за одним общим столом.
Там я проводила каждое лето. Но даже в самые солнечные дни меня, ребенка, не покидало странное чувство. В этом местечке смерть гуляла слишком часто и всегда выбирала один и тот же сценарий. Почти каждая вторая смерть в деревне была самоубийством. Повзрослев, я осознала пугающую закономерность: все они уходили через петлю. Местные обсуждали это буднично: «Вася запил», «Маше муж изменил», «у Лены корова пала». Никого, кроме меня, не ужасала эта однообразная статистика, словно в воздухе самой деревни висел невидимый серый жгут.
Дедушка ушел рано, в пятьдесят пять. Фронтовая рана — ампутированная нога — в итоге отозвалась раком кости. Бабушка после похорон будто омертвела сама: не ела, не спала, только смотрела в одну точку.
Все изменилось, когда не прошло еще и сорока дней. Однажды вечером, когда дом наполнился густыми синими сумерками, в комнату вошел дедушка. Он прошел сквозь запертую дверь легко, как туман. Но выглядел он лучше, чем когда-либо: молодой, сильный, на обеих ногах и с той самой лукавой улыбкой, в которую бабушка влюбилась в сорок пятом.
— Ну, рассказывай, как ты тут? — весело спросил он, присаживаясь на край дивана.
Бабушка расцвела. Эти визиты стали еженощными. Она перестала запирать входную дверь, надеясь, что так ему будет проще войти, хотя он в этом и не нуждался. Всю ночь напролет она шепотом делилась с ним деревенскими новостями, а он давал ей советы — мудрые, дельные, как при жизни. Она снова начала улыбаться, и мы, родные, радовались, думая, что время лечит. Мы не знали, что она живет в опасном зазеркалье.
Роковая ночь наступила внезапно. Дедушка не пришел в привычный час. Бабушка, уже не мыслившая жизни без этих свиданий, заметалась по дому. Она вышла в холодные сени, вглядываясь в темноту. И вдруг сверху, с чердака, полилось пение.
Это были неземные голоса. Стройный, чарующий хор пел без слов, но смысл лился прямо в сознание: «Иди к нам... Здесь твой любимый... Ему так хорошо... И тебе будет еще лучше...» Поддавшись этому сладкому мороку, бабушка поднялась по приставной лестнице и просунула голову в люк.
Ее взгляду предстала невероятная картина. Наш чердак, десятилетиями заваленный старым хламом, ржавыми тазами и пыльной одеждой, был абсолютно пуст и чист. В самом центре, залитая призрачным светом, висела петля. А сразу за ней стоял дедушка. Он улыбался — широко, неестественно, и протягивал к ней руки. Хор гремел уже в самой голове: «Давай! Сделай шаг! Вы будете счастливы вечно!»
Наверное, её ангел-хранитель в ту ночь не спал. В тот самый миг, когда бабушка уже начала продевать голову в грубую веревку, пелена спала. Будто кто-то сорвал с ее глаз грязную повязку.
Сладкое пение превратилось в злобное шипение ветра, а чистая зала снова стала захламленным чердаком. Но петля — реальная, из старой конопляной веревки — осталась висеть. И за ней никого не было. Пустота.
Бабушка кубарем скатилась с лестницы, выскочила из дома в чем была и бросилась к соседям. Удивительно, но те даже не спросили, что случилось в три часа ночи. Они просто молча впустили её, будто давно ждали этого визита.
Через неделю мы забрали бабушку к себе. Дом продали быстро. Бабушка до конца дней сохраняла ясный ум, но историю эту мы вытягивали из нее годами, по крупицам. Самое странное, что у новых жильцов всё хорошо — дом их не трогает. Видимо, то существо охотилось именно на её горе и любовь.
В той деревне до сих пор вешаются. Каждая вторая смерть — петля. Местные всё так же не удивляются. А я радуюсь, что мы закрыли ту дверь навсегда. Связь с соседями мы поддерживаем, перезваниваемся, но ехать туда... нет. В том местечке у смерти слишком притягательный голос.