Вечером в пятницу Вера, как обычно, заскочила к матери после работы. Зашла в квартиру, и первое, что она услышала, — детский визг из зала. Громкий, заливистый. Сердце пропустило удар. Вера, скинув кроссовки как попало, прошагала в комнату.
На ковре, посреди разбросанных пластиковых кубиков и других игрушек, сидела ее мать. Нине Ивановне было под шестьдесят, и последнее время она выглядела не очень, но сейчас оживилась. Она помогала маленькой девчонке, кудрявой и хорошенькой, насаживать кольца на пирамидку. А рядом, поджав губы и старательно водя машинкой по воображаемой трассе, возился мальчишка трёх лет.
— Мааам, — заверещала Вера. — Опять?
Нина Ивановна подняла голову, виновато улыбнулась краешком губ.
— Пришёл Рома, привёл их. Дома у этой, сама знаешь, какой бардак. Дети голодные, напуганные. Что ж мне, гнать их?
— Гнать! — выпалила Вера, с силой швырнув сумку на пуфик. — Гнать поганой метлой, и его вместе с ними! Мам, ты в своём уме? Четыре года! Четыре года он прыгает туда-сюда, как блоха! Приводит к тебе этих.... да я и не знаю, как их назвать! Дети его под.стил.ки!
Мальчишка вздрогнул от крика, отложил машинку и уставился на Веру большими, влажными глазами. Девочка захныкала, прижимаясь к Нине Ивановне. Та обняла малышку, погладила по голове.
— Не ори при детях, Вера.
— Да мне на них плевать! — Вера заметалась по комнате. — Я молчала четыре года! Мне двадцать семь, а я до сих пор в съёмной халупе! А ты, мама, вместо того чтобы потребовать разменять квартиру и послать его куда подальше, с этими… выкормышами нянчишься!
— Дети ни в чем не виноваты, — спокойно ответила мать, усаживая девчонку к себе на колени. — И не тебе решать, как мне жить.
— А как ты живёшь?! — Вера остановилась, уперев руки в бока. Её глаза горели бешенством. — Папаша, кобель старый, почти в шестьдесят решил молодость вспомнить. Завёл себе алкашку сорокалетнюю, у которой старший сын нарк.оман со стажем и две дочки в детдоме гниют! И он ещё двойняшек ей заделал! Урод, просто урод! А ты сидишь тут, как дура, улыбаешься этим… плодам его измены!
Из прихожей послышались тяжелые шаги. Вера обернулась. На пороге стоял ее отец, Роман Петрович с пакетом из «Магнита». Шестьдесят лет ему не дашь — подтянутый, седина только в висках, взгляд спокойный, даже равнодушный.
— Здравствуй, дочь, — сказал он, проходя на кухню. — Покричишь, тебе полегчает?
— Ах ты!.. — Вера двинулась за ним, но мать схватила её за руку.
— Не надо. Не при детях, говорю.
— Да что ты за человек, мать?! — Вера вырвалась, но голос всё же понизила, перешла на злое шипение. — У тебя гордости нет? Уважения к себе? После стольких лет, он тебя бросил, детей нагулял и таскает их сюда, как в приют! А ты рада? Рада, что он хоть так с тобой?
Нина Ивановна вздохнула, аккуратно поставила девочку на пол и поднялась. Взяла Веру за локоть, отвела в коридор, подальше от детских ушей.
— Слушай сюда, — заговорила она твёрдо. — Ты умная девочка, Вера. Но жизни ещё не знаешь. Мне пятьдесят восемь. Рома приносит мне половину своей пенсии и зарплаты. По дому помогает: и починит, и прибьёт, и за продуктами сходит. Я не бедствую. А остальное… — она махнула рукой, — тебя не касается. После сорока пяти мы уже, как бы, и не муж с женой. Скорее родственники.. Я спокойна.
— Спокойна? — Вера прищурилась. — А когда он к ней уходит, спишь спокойно?
— Абсолютно. Ему нужно там бывать, потому что Лариска пьёт. Старший сын ее еще наркот.иками увлекается. Если бы не Рома и двойняшки могли бы в детдом попасть. Как те две девочки.
— И чё? — Вера буквально задохнулась от злости. — И чё с того, мам? Это не наша забота! Он их сделал, пусть и расхлёбывает! Ты то тут при чем?
— Они дети, — просто сказала Нина Ивановна. — Они не виноваты ни в чём. И знаешь… я к ним привыкла. Милана смешная такая. А Тарас тихий, всё рисует. Ты сама в детстве такая была.
— Не смей их сравнивать со мной! — Вера снова почти закричала, но сдержалась. — Я дочь твоя и папина. Родная, рожденная в браке. А это… приблудыши.
— Твоё право, — мать пожала плечами и отвернулась. — Но в моём доме они будут, пока я хочу.
— В твоём? — Вера нервно рассмеялась. — Квартира приватизирована на вас двоих! Или ты забыла?
— Не забыла. И не собираюсь ничего разменивать, — отрезала Нина Ивановна. — Чтобы я в однокомнатную конуру? А Рома где? На улице? Или с этой пьянчужкой? Нет, дочка. У нас тридцать лет брака. Мы семья.
— Семья?! — Вера схватилась за голову. — Ты ненормальная! Тебя унижают, топчут, а ты про семью!
В этот момент из кухни вышел Роман с кружкой чая. Мальчишка Тарас подбежал к нему, обхватил за ногу. Отец погладил сына по вихрастой голове и у него мелькнула тень улыбки, которую Вера ненавидела всей душой. Девочка Милана тоже потянула ручки к отцу.
— Папа, а папа, а когда мы к маме поедем? — спросил Тарас тоненьким голоском.
— Потом, — сухо ответил Роман Петрович. — Мама сегодня занята.
— Занята? — Вера не удержалась. — Бухает, наверное, как обычно? А вы тут у бабушки Нины отсиживаетесь и она вам задницы подтирает.
— Вера, прекрати, — Роман посмотрел на дочь без злобы. — Ты взрослая женщина. Могла бы понять.
— Что понять? Что ты променял мать на нарком.анскую семейку? Что ты манипулируешь ею, а она, тряпка, ведётся? — Вера шагнула к отцу. — Уйди ты уже окончательно! Разменяйте квартиру! Маме однушку, себе с Лариской и её выводком что-нибудь в общаге! И не позорь нас!
Роман молча отхлебнул чай. Поставил кружку на тумбочку.
— Не уйду. Это мой дом, а мать твоя моя жена. И я от неё никуда не уйду. — Он помолчал. — А Лариса… это отдельная история. Тяжёлая. Но я её не брошу.
— Не бросишь? Так выбери, наконец! — взорвалась Вера. — Или мы, или они!
— Не буду, — отрезал отец. — И не тебе меня учить.
Вера скрипнула зубами. Она хотела сказать ещё что-то ядовитое, но мать взяла её за плечо и развернула к выходу.
— Иди, дочка. Остынь. Завтра поговорим.
— Завтра? — Вера вырвалась. — Завтра я не приду! И послезавтра! Поняла?
Она выскочила в прихожую, натянула кроссовки. В лифте у неё тряслись руки. Она ненавидела всех: отца за предательство, мать за рабскую покорность, этих маленьких ублюдков, которые своими невинными мордашками разъедали материнскую защитную броню. И больше всего она ненавидела себя за то, что уже через час начнёт переживать: а не обидела ли она мать? Не жестко ли сказала? Но потом снова злость накрывала с головой.
Прошло три недели. Вера действительно не ходила к родителям. Она назло не отвечала на звонки матери, сбрасывала вызовы, а потом и вовсе заблокировала номер на пару дней. В душе боролись обида и чувство вины, но перевешивало бешенство. Каждую ночь она прокручивала в голове сценарий: вот мать наконец прозревает, складывает вещи отца в мусорный пакет, вызывает адвоката и подаёт на развод. А отец уходит к своей алкоголичке и там гниёт заживо. А она, Вера, будет поддерживать мать. Красивая, правильная картинка.
Но реальность ударила под дых, когда на работе, в обеденный перерыв, позвонила соседка матери, тётя Галя, вечная сплетница и добровольный информатор.
— Верочка, ты бы зашла к матери, — зашептала она в трубку. — Там такое… Отец твой от той женщины ушёл совсем. Пришёл с чемоданом и с пацаном с девчонкой. А Нина их впустила. Они теперь опять вместе живут.
Вера не поверила. Не может быть! Она отпросилась с работы, вызвала такси и через двадцать минут уже стояла у родной двери. Внутри было тихо. Вера не захотела открывать дверь своим ключом. Она постучала, но никто не открыл. Потом нажала на звонок, долго, настойчиво.
Дверь открыла мать. Женщина выглядела… странно. В глазах светилось что-то новое. То ли облегчение, то ли решимость.
— Заходи, Вера. Только не ори.
— Что происходит? — Вера влетела в квартиру и замерла.
В зале на диване сидел отец. В домашней футболке, с газетой в руках. Рядом, на полу, играли дети — Тарас и Милана. Только теперь их игрушек было больше: новая машинка, кукла в коляске, какие-то раскраски. И чувствовалось, что вещи детей не временные, в углу стоял детский стульчик, на батарее сушились колготки.
— Ты… ты их сюда притащил? — Вера перевела взгляд на отца. — Ты что, совсем охренел?
— Вера, — спокойно начал отец, складывая газету. — Я принял решение. У Ларисы я больше не живу. Детей забрал. Она, сама знаешь, не справляется. Старший её сын неделю назад попал в реанимацию с передозом. На девочек из детдома Ларису лишили прав окончательно. А эти двое мои. Я за них отвечаю.
— И ты притащил их к маме?! — Вера взвизгнула. — И она должна радоваться?! Мама! — она повернулась к Нине. — Ты что, с ума сошла? Где твоя гордость? Он тебя бросил, наставил рога, завёл семью на стороне, а теперь, когда та семья стала ему неудобна, он возвращается с двумя чужими тебе детьми! И ты принимаешь?
— Они не чужие, — тихо сказала мать. — Я их уже знаю. И они ко мне привыкли. А Рома… он вернулся. Насовсем.
— Насовсем?! — Вера схватилась за косяк, чтобы не упасть. — Ты издеваешься? Мам, очнись! Он тебя использовал всё это время! Ты была для него запасным аэродромом! Тихой гаванью, куда можно приплыть после того, как набьёт шишки у своей алкашки! А теперь он просто переложил ответственность на тебя!
— Не перекладывай, — голос отца стал жёстче. — Я буду работать, содержать их. И мать твою тоже. Она согласилась мне помочь. Мы поговорили по-честному.
— По-честному?! — Вера расхохоталась, но смех вышел истеричным. — А где была твоя честность четыре года, когда ты разрывался между двумя бабами? Когда мать по ночам в подушку плакала? Думаешь, я не видела? Или когда ты уходил к этой мымре на Новый год, а мы с матерью вдвоём оливье жевали?
— Вера, прекрати! — мать повысила голос. — Это моя жизнь, и я сама решаю! Да, я знаю, что ты хотела как лучше. Но ты не понимаешь одного: мне уже не двадцать, и не тридцать. Мне почти шестьдесят. С твоим папой я прожила тридцать лет. И я его люблю. Глупо? Может быть. Но это мой выбор. А дети… они маленькие, они ни в чём не виноваты. Ты требуешь, чтобы я вышвырнула их к матери-алкоголичке и брату-наркоману? Или в детдом? Чтобы они там прошли через то же, что и их старшие сёстры?
— А мне плевать! — заорала Вера, топнув ногой. — Это не твои дети! Не твои! Пусть их отец и решает! А ты жертва, мама! Жертва абьюзера! Он тобой манипулирует! Ты просто боишься остаться одна!
Нина подошла к дочери вплотную. Взгляд у неё был твёрдый, даже жёсткий.
— Послушай меня, девочка. Я не боюсь. Я была одна эти четыре года. Я знаю, что такое одиночество. И я выбрала не гордое одиночество с разменянной однушкой и кучей свободного времени. Я выбрала быть нужной. Хоть кому-то. Хоть своему старому дураку и этим детям. Потому что когда Милана впервые назвала меня «баба Нина» и обняла за шею, я поняла, что живу не зря. Вера, у тебя своя жизнь. Ты можешь осуждать, можешь не приходить. Но решение я приняла.
— И ты, папаша, — Вера перевела горящий взгляд на отца. — Ты просто слабак! Не смог ужиться с молодой бабой и вернулся к старой, как побитый пёс! Только теперь с прицепом!
— Вера, — Роман поднялся, вышел на середину комнаты. — Я знаю, что ты зла. И имеешь право. Но я хочу, чтобы ты поняла: Лариса больной человек и я пытался ей помочь. Но она не лечится, не хочет. И когда вчера она устроила пьяный дебош и чуть не уронила Милану с балкона… я забрал детей и ушёл. Навсегда. Я больше никогда не переступлю её порог. А мать твоя меня приняла. И я ей буду благодарен до гроба.
— Благодарен? — Вера скривилась. — Какое красивое слово. А где твоя благодарность была, когда ты мать обманывал?
— Хватит! — Нина повысила голос. — Вера, или ты успокаиваешься и остаёшься, или уходишь и не приходишь, пока не примешь нашу семью такой, какая она есть.
— Нашу семью? — Вера обвела рукой комнату. — Эту пародию на семью? Папа-рогоносец, мама-терпила, двое чужих детей? А где я? А меня в этой картине нет! Я для вас уже не дочь, да?
— Ты всегда будешь нам дочерью, — устало сказал отец. — Но если ты хочешь нас всех проклясть, это дело твоё.
— Ах, проклясть? — Вера задохнулась от злости. — Да я… я…
Она не договорила. В этот момент маленький Тарас поднял голову, посмотрел на Веру своими огромными карими глазами и сказал тоненько:
— Тётя Вера, баба Нина хорошая. Мы не хотим в детдом.
Вера замерла. Она смотрела на этого трёхлетнего пацана, который не понимал всей сложности взрослых отношений, но уже знал слово «детдом» — и боялся его. Милана прижалась к отцу, спрятала лицо у него в коленях.
— Вот видишь, — тихо сказала мать. — Они уже настрадались. И я не могу их выгнать. И не выгоню. А ты… решай сама.
Вера стояла, сжав кулаки. Внутри всё кипело, бурлило, хотелось кричать, бить посуду, рвать и метать. Но почему-то ноги не слушались. Она посмотрела на мать, та выглядела спокойной, даже счастливой. На отца, он опустил голову от какой-то виноватой покорности. На детей, напуганных, и вцепившихся во взрослых.
— Ну и живите, — наконец выдавила Вера. — Живите в этой клоунаде. Только знайте: я вас всех ненавижу. Вы все — фальшивка. У вас ничего не получится. А мне больше не звоните.
Она развернулась и вышла в коридор. Схватила куртку, но, прежде чем хлопнуть дверью, услышала мамин голос:
— Мы тебя всё равно любим, дочка. Приходи, когда остынешь.
— Никогда! — крикнула Вера и вылетела на лестничную клетку.
Она бежала вниз по ступенькам, не дожидаясь лифта, и слёзы — злые, бессильные — катились по щекам. Потому что где-то в глубине души она понимала: мать не переубедить. И отец никуда больше не денется. И эти дети останутся. А она, Вера, окажется лишней в этой новой, нелепой, но, чёрт возьми, живучей семейке. И ничего с этим не сделать.
Она выбежала на улицу, вдохнула холодный вечерний воздух и застонала в пустоту:
— Так нельзя! Где твоя гордость, мама?! Где?!
Но ответом был только шум проезжающих машин и далёкий лай собаки. А на четвёртом этаже, в квартире с зашторенными окнами, Нина наливала суп мужу и двум маленьким детям, которые теперь навсегда стали её.
Неделю спустя Вера не выдержала. Гордость гордостью, но внутри всё кипело, требовало выхода, новой битвы. Она надеялась, что мать одумается, что отец сорвётся и уйдёт опять к Ларисе, что дети сами собой рассосутся. Но телефон молчал, а соседка тётя Галя докладывала: «Всё тихо, Нина с Ромой ремонт в детской затеяли, обои клеят».
Это стало последней каплей. Вера пропустила стаканчик вина после работы для храбрости и рванула к родителям, твёрдо решив не орать, а действовать холодно и цинично.
Дверь ей открыл отец. В руке у него был молоток, футболка перепачкана клеем.
— Вера, — удивлённо сказал он. — Ты пришла.
— Ага, пришла посмотреть на цирк, — Вера оттолкнула его плечом и прошла в квартиру. — Где мама?
— На кухне, — спокойно ответил Роман Петрович. — И не начинай, дочь. Мы устали, дети болеют. Тарас температурит.
— А мне плевать, что у вас там болит! — крикнула Вера, направляясь на кухню.
На кухне Нина месила тесто. Руки в муке, лицо красное, но в глазах чёртово спокойствие, которое бесило Веру больше всего. Рядом на стуле сидел Тарас, закутанный в плед, с градусником под мышкой, и смотрел мультики с планшета.
— Здравствуй, дочка, — Нина Ивановна даже не обернулась. — Садись чай пить. Я пирожков напекла.
— Мне от твоих пирожков тошно, — Вера с размаху плюхнулась на табуретку, отодвинув тарелку с плюшками. — Мать, очнись. Ты превратилась в домработницу при муже и его нагуляных детях. Где твоя жизнь? Где путешествия, подруги, санатории? Ты должна сейчас отдыхать, а ты пашешь на этого козла и его ублюдков!
— Не называй их так, — тихо сказал отец, заходя с Миланой на руках. — Они не ублюдки.
— А кто они? — Вера вскочила. — Два приёмыша, которых тебе в нагрузку дали за бесплатный се.кс с алкоголичкой? Ты, папаша, вообще свою новую бабу не жалеешь? Бросил её одну с наркоманским сыном, а сам свалил? Тоже мне, герой-любо.вник!
— Лариса в больнице, — жёстко сказал отец, усаживая Милану на пол. — С белой горячкой. Её положили вчера. А сын её… Ванька… умер позавчера. Передоз. Не выкарабкался. Так что, дочь, имей совесть хоть немного.
Вера замолчала. На секунду в глазах мелькнуло что-то похожее на растерянность, но тут же погасло под слоем злости.
— И что? — она пожала плечами, но голос дрогнул. — Это не наша проблема. Эта семейка сама себя сожрала. А ты, папа, сбежал с тонущего корабля как крыса. Поздравляю.
— Вера, закрой рот! — Нина развернулась, шлёпнула ладонью по столу так, что мука взметнулась облаком. — Ты переходишь все границы. Человек умер. Двадцатилетний пацан! А ты тут с пеной у рта доказываешь, что мы должны детей бросить?
— А мамашку их вы бросили? — Вера захохотала. — Забрали детей, а Лариска пусть хоть сдохнет! Так ведь? Вот вам и христианское милосердие!
— Ты ничего не понимаешь, — отец опустился на стул, закрыл лицо руками. — Я не бросил Ларису. Я положил её в больницу. Заплатил за платную палату. И Ваньку я тоже пытался спасти — кодировал, в реабилитационный центр устраивал. Ничего не помогло. Так что не смей, Вера, не смей меня судить. Ты не знаешь, что это такое — смотреть, как человек, которого ты когда-то… ну, не любил, но жалел, — медленно разлагается заживо.
— Ой, какие нежности! — скрестила руки на груди Вера. — Жалел он! Жалел, и в постель к ней прыгал, пока мать тут одна ночевала? Это не жалость, папаша, это похоть. А теперь расплачивайся. Но мать свою в это не впутывай!
Нина вытерла руки о полотенце, подошла к дочери и села напротив, глядя прямо в глаза.
— Послушай меня, Вера. Внимательно. Ты живёшь в своей картинке мира, где всё чёрно-белое. Измена — значит выгнать. Боль — значит разорвать. Но жизнь сложнее. Я знаю, что Рома мне изменял. Но я также знаю, что, если я сейчас их выгоню, они пойдут по той же дорожке, что и их старший брат и сёстры. Тарас будет через десять лет нюхать клей, Милана воровать на вокзалах. Я не могу этого допустить.
— А ты супергероиня, да? — Вера скривилась. — Спасаешь мир по одной несчастной семье за раз.
— Не мир, — мать покачала головой. — Всего двух детей и себя. Потому что, когда я с ними, я не думаю о том, как меня предали. Я думаю о том, что сегодня Милана выучила букву «А», а Тарас сам поел. И мне становится легче. Ты понимаешь? Мне легче жить с ними, чем без них.
— То есть ты мстишь папе таким образом? — прищурилась Вера.
— Нет, — ответила Нина Ивановна. — Я просто живу, как умею. А ты, дочка, успокойся. Найди себе мужа, роди своих детей, тогда, может, поймёшь.
— Своих? — Вера нервно рассмеялась. — Нет, спасибо.
— Ну, дело твоё, — мать встала, вернулась к тесту. — А у нас обед через час. Хочешь, оставайся, не хочешь, дверь открыта.
Вера сидела, сжимая и разжимая кулаки. Отец молчал, глядя в пол. Дети притихли, чувствуя напряжение. Милана подползла к Вере, тронула её за коленку:
— Тётя Вера, а вы злая? Вы не будете нас бить?
Вера дёрнулась, будто от удара.
— Не буду, — выдавила она сквозь зубы. — Иди, играй.
Милана улыбнулась и побежала к отцу. Вера встала, взяла со стола яблоко, покрутила в руках, положила обратно.
— Я не останусь, но я приду ещё. И ещё. И добьюсь своего, — сказала она, глядя на мать. — Вы не имеете права быть счастливыми вот так, по-дурацки.
— А мы и не счастливы, — тихо ответил отец, не поднимая головы. — Мы просто выживаем.
— Тем более, — Вера направилась к выходу. — Выживайте без меня.
Она уже взялась за ручку двери, когда Тарас, который до этого молчал, вдруг тоненько спросил:
— Баба Нина, а почему тётя Вера нас не любит? Мы плохие?
— Нет, родной, — ответила Нина Ивановна, обнимая мальчика. — Тётя Вера просто очень устала и очень любит меня. И не может понять, как можно любить ещё кого-то.
Вера замерла на пороге. Спина её напряглась. Она не обернулась, но слова матери врезались в неё, как гвозди.
Она тихо прикрыла за собой дверь, спустилась вниз, села на лавочку у подъезда и заплакала бессильными слезами, потому что понимала: она проиграла. Эту битву она проиграла окончательно и бесповоротно. Мать её не послушает. Отец никуда не уйдёт. Дети останутся. И единственный, кто в этом аду будет чувствовать себя лишним, — это она, Вера, их родная дочь, которая требовала справедливости, а получила пинок под зад от собственной же семьи.
— Ну и чёрт с вами, — прошептала она, утирая слёзы кулаком. — Живите как хотите. Я больше не приду
Но в глубине души она знала: придет! Потому что мама всё равно останется матерью. И любовь окажется сильнее злости. И это бесило её больше всего на свете.