Я стояла на остановке у Средного рынка и ждала свою сорок первую маршрутку. Была середина апреля, холодный вторник, асфальт блестел от ночного дождя. Я держала в руках пакет с обрезанными стеблями роз – нёсла домой, чтобы выбросить в общий мусор, а не оставлять вонять до утра в киоске. В отражении стекла маршруточной остановки я видела саму себя – переносица с лёгким углом влево, как у человека, которому однажды сломали и не очень ровно срастили. Эту черту я привыкла в зеркале обходить взглядом.
Он стоял в трёх шагах от меня. Не молодой и не старый. Правое плечо у него было ниже левого на палец или два, будто годами носил сумку на одном боку. Куртка тёмная, шапка вязаная. Самый обычный человек, каких на любой остановке десятка два.
Только глаза у него были странные. Так смотрят на родственника, которого не видели десять лет.
Я отвернулась. Опустила глаза на пакет. Тут же прижала большой палец правой руки к ямке под ключицей – привычка, которой я даже не замечала, но мать однажды сказала: «Ты всегда так делаешь, когда тебе страшно».
Маршрутка пришла. Я уже шагнула в салон, не оборачиваясь.
Но за секунду до того, как двери закрылись, я всё-таки повернула голову.
Он всё ещё смотрел.
И что-то в его лице было такое, от чего я два часа потом не могла согреть руки.
***
Киоск у меня небольшой. Шесть на шесть шагов, холодильник с розами, ведро с гвоздиками, подоконник с горшками, на котором я обычно рисую ромашки на чеках, когда нет покупателей. Рисую я одинаково: три лепестка слева, четыре справа. Как будто один лепесток кто-то оторвал. Не знаю, почему всегда неровно – просто рука ложится так. Мать как-то заметила, что это очень странная привычка для взрослой женщины, но я отмахнулась.
В четверг около одиннадцати он вошёл.
Я его не сразу узнала – без куртки и шапки, в сером свитере, с короткими тёмными волосами. А потом увидела плечо – чуть ниже другого – и меня будто толкнуло в спину.
– Здравствуйте, – сказал он. Голос низкий, окончания глотал. – Мне букет. Небольшой.
– Какие цветы? – я старалась смотреть мимо.
– С ромашкой. С полевой. И с васильками, если есть. И зелени побольше.
Я замерла.
Такие букеты я собираю редко – два-три раза в месяц, по заказу. Полевые цветы в апреле – это вообще странный запрос. Васильки у меня только сушёные, в пучке.
– Васильков свежих нет, – сказала я. – Апрель.
– Ничего. Сушёные подойдут.
Я собрала ему букет. Полевые ромашки, сушёные васильки, пара веток чего-то зелёного. Получилось несуразно, но он смотрел на букет так, будто я собрала ему что-то важное.
– Сколько?
– Тысяча двести.
Он расплатился. Взял чек. На чеке я успела машинально нарисовать ромашку – ту самую, с неровными лепестками. Рука ложится сама.
Он взглянул на чек и тут же замер.
– Спасибо, – сказал он. – Вероника.
Я вздрогнула. Своё имя я не называла. Таблички на киоске нет. А он тут же вышел, оставив чек на прилавке.
Я стояла и смотрела ему вслед.
Чек лежал рядом с кассой. Я взяла его в руки. Посмотрела на свой рисунок.
А потом почувствовала, как палец сам пополз к ямке под ключицей.
***
Вечером мне позвонила мать.
– Ника, приезжай на выходные. Давление прыгает, никак не поймаю.
Мать живёт в селе в Костромской области. Четыре часа на электричке и ещё на рейсовом до центра. Я езжу раз в пару месяцев, не чаще – мы с ней не ладим с тех пор, как я переехала в Нижний после развода.
– Мам, у меня точка в субботу…
– Лена у Нины работает, подменит. Ты приедешь.
Это был не вопрос. Я согласилась.
Я спала плохо. Мне снился коридор – длинный, зелёного цвета, и запах какого-то лекарства, резкого, будто йод и ещё что-то. Я проснулась в половине четвёртого, села в кровати и долго смотрела в темноту. Сердце билось сильно, без причины.
А утром, надевая свитер, я впервые за много лет поймала себя на мысли:
«Почему я ничего не помню про ту осень?»
Десять лет назад я попала в аварию. Это всё, что я знаю. Была в машине с Артуром, он вёз меня из Ярославля в Кострому, и кто-то выехал на встречку. Я провела четыре месяца в больнице, потом ещё долго дома у матери. Артура рядом тогда не было – как мне объяснили, он тоже попал, но уехал к своим в Москву лечиться. Вернулся он в мою жизнь через два года, и мы начали как бы заново.
Врачи сказали: «У вас ретроградная амнезия. Полгода до аварии – скорее всего, не вернутся. Мозг защищается».
Я и привыкла. Я не вспоминала. И мать ни разу не заставляла. Ведь зачем ворошить то, чего нет в голове.
Но почему-то в ту ночь, после чека с ромашкой, меня впервые это задело.
***
В субботу я вышла на платформу районного центра в четыре вечера. Снег давно сошёл, но в воздухе ещё стояла та весенняя сырость, которая пробирает сильнее, чем январский мороз. Мать стояла у дороги в сером пальто. Пальцы у неё были красные до середины ладоней – от свёклы, которую она мариновала всю неделю.
– Приехала, – сказала она. – Проходи, я суп поставила.
В её доме пахло по-особенному. Керосинкой и старыми книгами. И чем-то ещё, что я не могла назвать.
Мы ели молча. Мать прыгала глазами по тарелке, по окну, по стене – куда угодно, только не на меня.
– Мам, ты здорова?
– Здорова.
– Тогда зачем я приехала?
Она положила ложку. Вытерла руки о фартук – красная свёкла осталась на ткани пятнами. Пальцы её тряслись сильно, как у человека, которого застали врасплох.
– Ника, ты в последнее время с кем-то видишься?
– Нет.
– А этот мужчина, которого тебе в киоске Нинка сфоткала?
Я похолодела. Нина – соседка матери по даче, я её видела в Нижнем один раз, она проходила мимо киоска.
– Это покупатель.
– Покупатель, – повторила мать. – Ника, он приходил к тебе?
– Купил букет. И ушёл.
Мать посмотрела на меня. Глаза у неё были очень непонятные – как будто она решала задачу, от которой болит голова.
– Ты его знаешь? – спросила я.
– Поешь, – сказала она. – Поешь, потом поговорим.
Но я уже не хотела есть. Я встала, пошла в зал, где стоял её старый сервант, и открыла нижний ящик. Там мать держала фотоальбомы. Она не любила их показывать – всё там было, как она говорила, «старое и ненужное».
– Ника! – крикнула она из кухни. – Не лазай!
Но я уже вытащила тот, который снизу. Толстый, в зелёной обложке.
Я села на пол и открыла его на середине.
И увидела себя.
Мне было лет двадцать один. Я лежала на больничной кровати, в казённой рубашке с завязками, волосы собраны в хвост. Лицо бледное, вокруг глаз тени. А за моим плечом, чуть размыто, стоял мужчина в белом халате. Правая сторона у него опускалась ниже левой. Точно так же, как у того, кто купил букет в четверг.
Я сидела на полу и смотрела на фото. Не могла встать.
Мать вошла в зал. Тут же остановилась в дверях.
– Ты всё-таки нашла, – сказала она тихо.
***
– Кто это? – я подняла фото.
Мать села рядом со мной на пол. Пальцы у неё дрожали.
– Это ты, дочь. А за тобой – санитар. Он работал в той больнице. Кирилл его звали.
Я закрыла глаза.
– Я ничего не помню. Почему я этого не помню?
– Ты полгода не помнишь, Вероника. До аварии и после. Врачи сказали – закрыто навсегда. Мы с тобой об этом сколько раз говорили.
– Но я была в сознании четыре месяца в больнице. Как я могу не помнить?
– Ты была в сознании, – сказала мать. – И без сознания. И в бреду. Ты разговаривала, ела, рисовала. А потом, когда мы тебя забрали, ты всё забыла. Мозг защищается, так врач сказал.
– Рисовала что?
Мать помолчала.
– Ромашки.
Я почувствовала, как всё внутри меня опустилось куда-то вниз, в холод.
– Мам, – я старалась говорить ровно. – Почему ты мне не сказала?
– Про санитара?
– Про всё. Про то, что я рисовала. Про то, что он был.
Мать посмотрела в пол.
– Потому что ты не дошла бы до сегодня, если бы знала, дочь.
– Не дошла бы куда?
Она не ответила. Встала, подняла фартук, вытерла лицо. Красная свёкла оставила на щеке мазок.
– Ника, – сказала она. – Про Артура ты ведь тоже не всё знаешь.
Я ждала.
– За рулём в ту ночь был он.
У меня перехватило дыхание.
– Мне сказали, что за рулём был другой. Что кто-то выехал на встречку.
– Другой выехал, да. Но вёл машину на самом деле Артур. Пьяный. Ты пострадала сильно, а он выбрался, посмотрел на тебя и поехал дальше. На попутке уехал в Москву. К своим. Полиция его искала. Он потом откупился – на другого перевалили. Я ходила к следователю, я кричала. Мне сказали: «Мать, угомонись, у тебя дочь живая. Скажи спасибо».
Я не двигалась.
– Мне он сказал, что тоже попал в аварию. Что лежал. Что выздоравливал в Москве.
– Он врал, Ника.
– А через два года он пришёл и… – я не могла закончить.
– И ты его не помнила. Потому что ты ничего не помнила.
Я сидела на полу и смотрела на фото десятилетней давности. Меня и человека, которого я видела в киоске позавчера.
– Мам, – сказала я. – Зачем он пришёл за букетом?
Мать наклонилась ко мне и взяла мои руки в свои. Пальцы у неё были тёплые, пахли свёклой.
– Видимо, он тебя узнал, дочка. И не знал, как подойти.
***
В понедельник я вернулась в Нижний. Точку открывать не пошла – позвонила Лене, той самой, что меня подменяла, сказала, что плохо себя чувствую. Сидела дома и смотрела на чек, который он оставил во вторник. Я его так и не выбросила. Он лежал у меня в сумке, сложенный вчетверо.
На чеке была моя ромашка. Три лепестка слева, четыре справа.
Я достала из шкафа старую коробку, в которой хранила школьные тетради, бумаги из больницы, выписки. В выписках была только сухая медицина – диагнозы, препараты, номера палат. Ничего про людей, которые там работали. Ничего про рисунки.
Я сидела на полу и думала только об одном.
Он помнит меня.
А я его – нет.
И это было самое страшное за все десять лет моей жизни после аварии.
***
Во вторник вечером я пошла к нему.
Я узнала его адрес через ту же Нину – она, оказывается, не только меня сфоткала, она и его видела раньше в своём подъезде: его мать живёт в Нижегородском районе, он к ней переехал в феврале. Нина мне дала адрес, потому что я ей сказала, что отдам долг матери – она в это поверила.
Я поднялась на четвёртый этаж. Позвонила. Он открыл не сразу. В руке у него был половник.
– Вероника, – сказал он.
Я молчала.
– Проходи.
Квартира была маленькая, двухкомнатная. Пахло супом и чем-то ещё – резковатым, химическим. Йод. В ванной у них, видимо, стояла аптечка матери. Я тут же вспомнила сон про коридор.
– Мама в больнице лежит, я готовлю, – сказал он коротко. – Разувайся.
Я прошла в комнату. На полке стояли книги, фотографии в рамках. Я скользнула взглядом по рамкам – и остановилась.
Одна стояла лицом к стене.
– Что это? – спросила я.
Он проследил за моим взглядом. И долго молчал.
– Это то, зачем ты пришла, – сказал он наконец очень тихо.
Я быстро протянула руку и развернула рамку.
Там была я.
Мне было двадцать один. Я сидела в больничной палате, на подоконнике. В руках у меня была салфетка, и на салфетке – я видела – была нарисована ромашка. Три лепестка слева, четыре справа. Фото было сделано сбоку, я смотрела в окно и не знала, что меня снимают.
– Это я, – сказала я. – Мне здесь двадцать один. Я даже не помню этого снимка.
– Я знаю, – сказал Кирилл.
– Кто снимал?
– Я.
Я держала рамку, не могла её поставить. Пальцы дрожали так, что стекло стучало.
– Сядь, – сказал он. – Я всё расскажу. Садись.
Я села на край дивана. Рамку положила на колени, лицом вниз. Мне было страшно на неё смотреть.
***
– Я работал санитаром в той больнице в Костроме, – начал Кирилл. – Осенью шестнадцатого. Я тогда учился заочно на геодезиста, а днём подрабатывал. Подрабатывали почти все – денег никому не хватало. За смену платили копейки, но и того было достаточно, чтобы не висеть на шее у матери.
Он сидел напротив меня в кресле. Не близко. На безопасном расстоянии.
– Тебя привезли ночью. Без документов. Ты была без сознания. Вытащили тебя прохожие, которые ехали следом за вашей машиной и увидели, что там что-то не так. Они вызвали скорую. Я это помню, потому что в ту ночь был на дежурстве, принимал.
– А Артур?
– Артура никто не видел. Он ушёл. Сел в попутку, которая остановилась, – и уехал.
Я молчала.
– У тебя не было документов. Вещей не было. Нашли только телефон, разбитый. Звонили маме, она приехала через сутки. До её приезда ты была просто «женщина, двадцать с чем-то лет, ДТП». Имя твоё я узнал, когда она приехала с паспортом. И больше его не забыл.
– А ты?
– А я дежурил. В ту ночь и потом ещё четыре месяца. Я приходил к тебе в палату не как санитар – как человек. Ты звала Артура в бреду. Ты рисовала цветы на салфетках, когда отошла от наркоза. Я иногда приносил тебе бумагу – специально, чтобы было на чём. Ты не помнила меня от утра к вечеру – провалы были страшные. Но рисунки у тебя были всегда одни и те же. Ромашка. Три и четыре. Как будто у тебя в голове это осталось, когда всё остальное ушло.
Я смотрела на свои руки.
– Почему ты так говоришь? Так… подробно. Так, будто ты не видел меня десять лет и всё это время помнил.
Он посмотрел на меня.
– Потому что так и было.
Я опустила голову.
– Я видел тебя однажды в две тысячи восемнадцатом, – сказал он. – В Костроме, на улице. Ты шла под руку с мужчиной. Я узнал тебя сразу – лицо, вот этот угол на переносице, он не меняется. Я дёрнулся подойти. А потом посмотрел, кто рядом. И понял, что это он.
– Ты знал Артура?
– Я видел его на фотографии в деле. Следователь приходил к нам в больницу, показывал. Искал свидетелей. Я видел фото.
У меня дрожали руки.
– Я не подошёл тогда, – сказал Кирилл. – Не знал, что делать. Ты была с ним, будто так и надо. Я подумал – может, ты его простила. Может, вспомнила и простила. Или, может, он тебе что-то наплёл, а ты не помнишь и веришь. Но подойти и сказать «твой муж сбежал с места аварии десять лет назад» – я не смог. Я не знал, кто я тебе.
– А теперь?
– А теперь ты одна. Я это понял, когда увидел тебя на остановке в апреле. Одну. С пакетом цветов. Я переехал в Нижний в феврале по работе. Это не я тебя искал, Вероника. Это ты сама шла мне навстречу.
Я молчала долго.
– За рулём был он? – спросила я. Тихо.
– Да.
– Ты это сам знаешь или тебе сказали?
– Я на самом деле сам слышал. В отделении, когда следователь говорил с врачом. Они не знали, что я стою в коридоре. «Мужик за рулём был пьяный, сбежал, а девка осталась лежать. Свидетель уже нашёлся, мужа прикроют, переведут на того, кто на встречку выехал». Я это слышал.
Я подняла рамку с коленей. Посмотрела на себя, двадцать один год.
– Почему ты её перевернул к стене?
Кирилл даже усмехнулся.
– Чтобы не видеть. Я не знал, что ты придёшь. Я не хотел, чтобы ты увидела.
Я быстро поставила рамку на журнальный столик лицом к себе.
И впервые за вечер посмотрела ему прямо в глаза.
– Я не помню тебя, Кирилл.
– Я знаю.
– Но я помню ромашку. И запах йода. И зелёный коридор. Они ко мне сегодня во сне пришли.
Он тихо выдохнул.
– Это начало, – сказал он.
***
На следующий день мне позвонил Артур.
Я не говорила с ним почти год. Последний наш разговор был при разводе – он требовал свою долю за нижегородскую квартиру, а я сказала, что квартиру мне покупала мать, и на суде это докажу. Он тогда махнул рукой и ушёл. Обещал больше не звонить.
А теперь позвонил.
– Ника, привет.
Я молчала. Даже через трубку я слышала эту его манеру – голос как будто улыбается, а верхняя губа у него всегда была тоньше нижней, и от этого улыбка выходила кривоватой, словно он не до конца проснулся. Я видела эту улыбку пять лет подряд через стол за завтраком.
– Ника, ну не молчи. Я по делу.
– По какому делу?
– Ты с кем-то видишься, я правильно понимаю?
Я похолодела.
– Тебе какое дело?
– Никакого. Просто слышал, ты к матери ездила на выходные. А мать твоя уже любит поговорить.
Я сидела на кухне. Палец сам пополз к ключице.
– Артур, – сказала я. – Откуда ты знаешь, что я ездила к матери?
– У меня есть знакомые в твоём селе. Ты же помнишь, ведь я тебе рассказывал.
Я не помнила. Я ничего не помнила про его знакомых.
– Артур. Зачем ты звонишь?
Он помолчал.
– Ника, ты взрослая женщина. Ты имеешь право жить как хочешь. Но есть одна просьба. Не слушай всякое. Понимаешь? Вокруг много людей, которые что-то скажут, что-то покажут. У всех свои интересы. У меня к тебе интересов нет уже давно. Но о твоём здоровье я беспокоюсь до сих пор. Ты помнишь, что тебе врачи говорили?
– Что говорили?
– Что сильные потрясения тебе нельзя. Что голова может не выдержать. Ты помнишь?
– Я это помню.
– Вот и хорошо. Будь умницей.
И повесил трубку.
Я сидела на кухне минут двадцать. Не двигалась. Палец не отнимала от ключицы. Ладонь очень замёрзла на холодной клеёнке стола.
А потом я поняла одну простую вещь.
А на самом деле следил он за мной все десять лет. Не «случайно» встретил в две тысячи восемнадцатом. Искал – и нашёл. Женился – и держал рядом. Развёлся – но продолжал знать, где я, с кем я, куда я езжу. «Знакомые в селе» – это значит, он и там себе кого-то завёл. Наверняка продавщицу в магазине или ту же Нину, которая за бутылку сладкой наливки готова была доносить ему всё, что увидела.
Я взяла телефон и набрала Кирилла.
– Артур звонил.
Пауза.
– Что сказал?
– Сказал, чтобы я не слушала «всякое». И напомнил, что мне нельзя сильных потрясений.
Кирилл долго молчал.
– Ника, – сказал он. – У тебя есть документы из больницы?
– Выписки есть.
– Завтра пойдём к следователю. Вместе. Я дам показания о том, что слышал в шестнадцатом. Это ведь вновь открывшиеся обстоятельства. Дело могут возобновить.
– Десять лет прошло.
– Я спрашивал у юриста. По этой статье срок давности десять лет, но он остановлен, если человек скрывался от следствия. А Артур в шестнадцатом не просто уехал – он от следствия прятался первые месяцы. Это можно доказать. Есть шанс.
Я закрыла глаза.
– Кирилл.
– Да?
– Я боюсь.
– Я знаю.
***
К следователю мы пошли в первых числах мая. Молодой парень, лет двадцати восьми, принял нас в маленьком кабинете с картой Нижегородской области на стене. Я положила ему на стол выписки, фотографию из альбома матери, чек с ромашкой. Кирилл рассказал всё, что слышал тогда в коридоре.
Следователь слушал долго. Задавал мало вопросов. Делал какие-то пометки.
– Дело было закрыто в семнадцатом в связи с отсутствием состава преступления, – сказал он наконец. – По существующим тогда показаниям – виноват был встречный водитель. Сейчас вы заявляете о новых обстоятельствах. Хорошо. Я передам в отдел, там примут решение о проверке. Не обещаю сроки. Полгода, год, а может, больше.
– А если он уедет? – спросила я.
Следователь посмотрел на меня.
– Мы ему ограничим выезд, если материалы подтвердятся. Но для этого нужна проверка. Пока ждём.
Я кивнула.
Выходили мы с Кириллом молча. На улице светило солнце, пахло свежестью и бензином от проехавшего автобуса. Я остановилась на ступеньках и впервые за неделю не чувствовала, как палец ползёт к ключице. Весна сильно брала своё – листья на липах уже проклюнулись.
– Что дальше? – спросил Кирилл.
– А я не знаю, – сказала я. – Я не знаю, что дальше.
– Поедем ко мне?
Я помотала головой.
– Поедем на рынок. У меня точка стоит закрытая уже неделю. Цветы вянут.
Кирилл кивнул.
Мы сели в маршрутку и поехали.
***
Через три дня Артур быстро уехал из города. Соседка его по подъезду передала Нине – сдал студию, собрал вещи, сказал, что по работе в Краснодар. Нина позвонила матери, мать – мне.
А ещё через две недели я закрыла свою точку на Средном и сняла новое место – в соседнем ряду, в стороне. Там проходимость чуть хуже, но Артур мой старый адрес знал наизусть, и мне хотелось, чтобы нового он не знал.
Над новой точкой я повесила вывеску. Обычную деревянную, с белой краской. Название – «Ромашка». А под названием – рисунок. Три лепестка слева, четыре справа. Как я рисовала всегда.
В день открытия шёл мелкий дождь. Я стояла у входа в киоск, раскладывала горшки, когда услышала за спиной шаги.
Я не вздрогнула.
– С открытием, Ника.
Я обернулась. Кирилл стоял с букетом. Полевая ромашка, сушёные васильки, пара веток зелени – тот же самый букет, что он попросил у меня две недели назад.
– Спасибо, – сказала я.
Я взяла букет, поставила его в пустое ведро с водой. Достала ручку из кармана халата. Взяла чистый ценник и нарисовала на нём ромашку. Три лепестка слева, четыре справа. Привязала ценник к букету.
– Пятьсот рублей, – сказала я.
– У меня нет сдачи, – сказал Кирилл.
– Тогда бесплатно.
Он улыбнулся. Впервые я увидела, как он улыбается – коротко, краем рта, как человек, который не привык.
– Ника, – сказал он. – Я могу тебя спросить?
– Спрашивай.
– Ты меня всё ещё не помнишь?
Я посмотрела на него. На правое плечо чуть ниже левого. На знакомую мне и незнакомую фигуру.
– Нет.
– А хочешь вспомнить?
Я думала пару секунд.
– Не знаю, – сказала я. – Может быть, мне не нужно вспоминать. Может быть, достаточно, что ты помнишь.
Кирилл кивнул.
Мы стояли у нового киоска на Средном рынке, и дождь моросил нам на плечи. Ветер качал вывеску «Ромашка». Я подумала, что это первый день за десять лет, когда я стою на улице и не думаю про то, что за мной кто-то смотрит.
А потом я всё-таки сказала:
– Мы уже встречались. Просто я не помнила. А ты – помнил за двоих.
Он промолчал. Просто стоял рядом.
И этого пока было достаточно.