– Спасибо, конечно. Но у меня уже есть бриллианты получше.
Стефания отодвинула бархатную коробочку от себя. Кончиками пальцев. Как будто там не серьги, а что-то липкое.
Гости замолчали. Все семьдесят человек. Тамада с микрофоном застыл на середине тоста. Музыка играла, но уже в пустоту.
Я стояла с протянутой коробочкой и не могла её убрать. Руки не слушались.
Мы только что вышли с Артёмом на середину зала. Тамада объявил: «Слово маме жениха!» Я приготовилась. Тост свой отрепетировала, специально в машине сидела и проговаривала. Про то, какой у меня хороший сын. Какая у него красивая жена. Как я рада за них.
А коробочку держала в обеих руках. Бархатную, вишнёвого цвета. Я её ещё в семь утра в руку взяла, когда в парикмахерскую собиралась.
– Мам, ну чего ты, – прошептал Артём рядом. – Она пошутила.
Стефания не шутила. Она смотрела на меня своими серыми глазами, подведёнными стрелками, и чуть заметно улыбалась. Краем рта. Как кошка, поймавшая мышь.
– Тамара Николаевна, вы поймите, – сказала она так, чтобы услышал весь зал. – У нас же на свадьбу мама подарила комплект от ювелира. Белое золото, сапфиры. Зачем мне эти ваши, простите, невзрачные?
Семьдесят пар глаз уставились на меня. На серёжки. На мою руку с коробочкой.
Невзрачные.
А я эти серьги двенадцать лет покупала. По ночным дежурствам в больнице. Сутки через двое. По сорок пять тысяч зарплата медсестры. Откладывала по три, иногда по пять. У Стаса на заводе добавлю – и снова в копилку.
Бриллиантовые капли. Маленькие. Но чистые. Ювелир проверял лупой, головой качал: «Хорошая работа, старая школа».
И шкатулка. Бабушкина. Карельская берёза. У меня только и осталось от мамы – шкатулка да фотография в альбоме.
– Хороший подарок, – сказала сватья Лидия со своего конца стола. – Только дороговато для, м-м, вашего бюджета, наверное?
Засмеялись. Негромко. Но засмеялись.
Кто-то из гостей неловко кашлянул. Тамада пытался спасти момент, объявил: «А теперь первый танец молодых!» Но всё равно у половины зала в глазах застыло это – коробочка, и «невзрачные», и моё замершее лицо.
Я посмотрела на сына. Артём опустил глаза. В свою тарелку. В салат оливье. Он не заступился.
– Хорошо, – сказала я. – Я поняла.
Закрыла коробочку. Тихо щёлкнул замочек. Убрала в сумку. Села за стол.
Стас рядом накрыл мою руку своей. Ладонь у него большая, мозолистая. Он ничего не сказал. Только пожал. Но я его знала тридцать пять лет – этим пожатием он сказал «держись, Тома».
А я весь остаток вечера улыбалась. Пила шампанское. Танцевала с кумой. Поздравляла молодых. И думала об одном – как доеду до дома и не заплачу.
Лидия подходила несколько раз. С бокалом, в своём синем платье с блёстками.
– Тамарочка, вы не переживайте. Молодёжь сейчас такая, им новое подавай. Стеша просто предпочитает сертификаты. Ей бы лучше деньгами. Ну ничего, ничего.
Я кивала. Улыбалась.
– А сколько серёжки стоят-то? – спросила она, наклонившись. – Мне любопытно просто. Для общего развития.
– Стас, – сказала я мужу. – Пойдём на воздух.
Мы вышли на крыльцо ресторана. Октябрь, холодно. Я в платье на тонких бретельках, Стас набросил мне на плечи пиджак.
– Тома, – сказал он. – Поехали домой.
– Нельзя, Стас. Свадьба сына. Уйдём – скандал.
– Ну и пусть.
– Нельзя.
Вернулись. Досидели до конца. До двух ночи. Стефания на прощание сухо чмокнула меня в щёку. Губы холодные. Подкрашенные матовой помадой, «винная ягода», как потом Нина определила по фотографиям.
Домой мы вернулись в третьем часу ночи. Я разделась, сняла эти неудобные туфли на каблуке, которые жали весь вечер. Села на кухне.
– Тома, ты чего? – Стас принёс мне чай. – Не переживай. Дура она, эта Стефания.
– Нет, – сказала я. – Она не дура.
– А кто?
– Она точно знала, что делает. Перед матерью своей выпендривалась. Перед её подружками.
Я достала коробочку. Открыла. Серьги лежали на бархате. Бриллиантовые капли на золотых крючках. Маленькие, да. Но свои. Выстраданные.
– Спрячь, – сказал Стас. – Когда-нибудь пригодятся.
Я положила коробочку в шкатулку. Карельская берёза, потёртая по углам. Бабушка в этой шкатулке свои серёжки хранила. Потом мама. Потом я.
Шкатулку – в шкаф. На верхнюю полку. За стопку полотенец.
Легла. Уставилась в потолок. Артём позвонил только наутро.
– Мам, ну чего ты ушла такая кислая? Стеша же не со зла. У неё стиль такой, прямолинейный. Я люблю её за это.
– Ничего, – сказала я. – Всё нормально.
– Новогодние праздники к нам приедете? Стеша зовёт.
– Подумаем, сын.
Я положила трубку и подумала – приедем. Конечно, приедем. Он же один у меня.
Новый год встретили у них в квартире. Двушка в новостройке, которую Лидия купила молодожёнам в подарок. Свой подарок. Большой. Семь миллионов.
Стефания встретила нас в шёлковом халате. Волосы – идеально. Макияж – идеально. Квартира – журнал «Красивые дома».
– Проходите, проходите. Разувайтесь. У нас ламинат дорогой, боюсь за него.
Я переобулась в тапочки для гостей. Резиновые, с истёртой подошвой. Лидия сидела в кресле с бокалом. Помахала мне ручкой.
– Тамарочка! Как добрались из своей Орловской?
Орловская наша область. Она уже три раза так сказала за месяц телефонных разговоров. «Из своей Орловской». Как будто я из Гондураса приехала.
– Нормально, Лидия Андреевна. Поезд хороший.
– А вы что с собой привезли? – Стефания заглянула в сумку. – О, домашнее!
– Да, мясо, колбаса, варенье. Огурцы свои. Грибочки маринованные, белые.
– Мама, – сказала она мужу, моему Артёму. – Давай в холодильник уберём. А то запах.
Запах. От моих деревенских огурцов.
Я положила сумку на пол. Стас уже стоял за спиной. Молча.
– А картошку я тоже привезла, – сказала я. – Со своего огорода. Я думала, пожарим с грибами.
– Тамара Николаевна, – Стефания поморщилась. – У нас картошка из «Азбуки вкуса». Розовая, молодая. Зачем нам деревенская.
Лидия хихикнула в бокал.
Я молча оставила сумку. Пошла на кухню – сварить хоть что-нибудь для тоста.
Вечером за столом Лидия рассказывала про свою работу. Она начальница чего-то в министерстве. «Вы же понимаете, в министерстве ритм другой. Не как у вас в больнице». Я понимала. Кивала.
Подали горячее. Стефания достала из духовки запечённую утку. Красивую. С яблоками. Ровно в полночь.
А после курантов, когда все чокнулись, она встала и сказала:
– Хочу тост. За настоящих родителей. Мама, – она посмотрела на Лидию, – спасибо тебе за квартиру. Ты лучшая.
И выпила.
Мы со Стасом тоже подняли бокалы. За что конкретно – не уточняли. За настоящих родителей. Видимо, не за нас.
Я ушла на кухню мыть посуду. Две огромные горы тарелок. Жирных.
Посудомойка у них стояла тут же. Белая, встроенная. Но Стефания сказала, что для таких тарелок, со следами соуса, лучше сначала руками. «Ты же не против, Тамара Николаевна?»
Я не была против. Я мыла. Полчаса. Час. Спина начала болеть. У меня грыжа в пояснице, после того как я в девяносто девятом падала на дежурстве. Долго стоять не могу.
Но стояла. Полтора часа.
Стас зашёл на кухню, тихо спросил:
– Помочь?
– Иди, Стас. Иди к ним, сиди. Я сама.
Он посмотрел на меня и вышел. Слышно было, как Стефания ему что-то говорит в гостиной. Смеётся. Артём смеётся.
Я стояла у раковины и тёрла губкой утиный жир. Он не отходил. Он засох. Мне пришлось нагревать воду заново. Три раза.
Когда я закончила, было половина третьего ночи. Я вытерла руки. Подошла к окну. За стеклом падал снег. Новогодний. Красивый.
А у меня в этих чужих тапках болели ноги. В пояснице ломило. И хотелось домой. Просто домой. К своей плите. К своему чайнику.
На пятый день я начала считать, сколько ещё терпеть.
На седьмой – сбилась.
На десятый день мы со Стасом собрали вещи.
– Тома, ты куда? – спросил Артём, подловив меня в коридоре.
– К Нине поеду. Соскучилась.
– Мам, ну праздники же. Мы в Суздаль хотели всей семьёй.
– Сын, – я посмотрела ему в глаза. – Я твою жену не трогаю. Но и с ней в Суздаль не поеду. Хватит с меня на сегодня.
– Ты обиделась?
– Я устала, Артём. Устала мыть её тарелки.
Он замолчал. Я ждала, что скажет что-то. Попросит остаться. Заступится.
Не заступился. Только кивнул.
К Нине я приехала в тот же вечер. Она налила чаю, достала варенье.
– Что, Томка, невестка допекла?
– Допекла, Нинка. Так допекла.
Мы сидели на кухне до трёх ночи. Я рассказала про серьги. Про свадьбу. Про утку. Про слово «невзрачные».
Нина слушала молча. Потом сказала:
– А серьги где?
– Лежат. В шкафу. На верхней полке.
– Ты их носи, Томка. Они твои.
– Не могу пока. Видеть не могу.
Весной Стефания позвонила первой. Сама. Раньше не звонила никогда – только по праздникам отзванивались через Артёма.
– Тамара Николаевна, здрасьте. Это Стефания.
Я чуть не уронила телефон. Голос у неё был другой. Мягкий. Сладкий даже.
– Да, Стеша. Слушаю.
– Мы тут с Артёмчиком подумали. Квартира у нас есть, но ремонта нормального нет. Стены под обои, плитку надо новую, кухня вообще никакая.
– И?
– Мама обещала часть денег. А часть – нам бы занять. Миллион. Ну или хотя бы восемьсот тысяч.
Я села на табуретку. Миллион. У меня зарплата сорок пять. У Стаса шестьдесят. Мы вдвоём за год зарабатываем примерно миллион двести. Всё уходит на жизнь, лекарства, мне ещё маме на могилке памятник ставить.
– Стеша, у нас таких денег нет.
– Ну как нет? Дом продадите. Квартиру съедите. Да и накопления же есть.
– Какие накопления?
– Ну вы же копили на что-то. Артёмчик говорил, у вас что-то было.
Я помолчала. Накопления. Те самые, на серьги. Про которые Артём рассказал жене. Видимо, с подробностями. Сколько лет, сколько рублей.
– Стеша, у нас нет миллиона. И полмиллиона нет. Извини.
– То есть вы нам отказываете?
– Да.
– Мама, – она уже не сладко говорила. – Мама бы помогла. А вы, значит, не хотите.
– Твоя мама – это твоя мама. У неё бюджет другой. А у меня – свой.
– Ну и хорошо, – сказала Стефания. – Артём, значит, будет выбирать. Родители или жена.
– Стеша, я ему этого выбора не ставлю. Я просто говорю, что денег таких нет.
– Угу. Слышала я эту песню.
– Какую?
– Ну знаете. Вы же там что-то откладывали. На те самые серёжки, которые мне на свадьбу совали.
Совали. Вот какое слово она подобрала.
– Стеша. Те серьги я двенадцать лет собирала. По три тысячи с ночного дежурства. Ты от них отказалась. При всех. Помнишь?
– Тамара Николаевна, вы что, обиделись? Прошло же уже.
– Я не обиделась. Я поняла.
– Что поняли?
– Что ты своих родителей любишь больше, чем моего сына. А значит, и ко мне относишься соответственно.
Она помолчала. Потом холодно сказала:
– Ну спасибо. Передам Артёму.
Трубка запиликала. Я положила её на стол. Руки тряслись.
Стас пришёл с огорода, посмотрел на меня.
– Тома, что?
– Стефания звонила. Миллион на ремонт просит.
– И?
– Я отказала.
– Правильно.
Он сел рядом, налил себе супа. Ел молча. Потом сказал:
– А Артём знает, что ты отказала?
– Сейчас узнает.
Артём позвонил через час. Голос обиженный.
– Мам, а почему нельзя-то? Ты же мать. Мы всё вернули бы.
– Сын. У меня нет такой суммы. Если бы была – возможно, дала бы. Но нет.
– Но ты же копила двенадцать лет. Ты сама мне говорила. Где-то же эти деньги.
– Артём.
– Что?
– Эти деньги лежат в шкафу. На верхней полке. В виде тех серёжек, от которых отказалась твоя жена.
Он замолчал надолго.
– Так продай их, мам. Никто же не носит.
– Я подумаю, сын. Но не для вашего ремонта. Извини.
Положила трубку. Стас смотрел на меня и улыбался. Первый раз за долгое время.
– Молодец, Тома. Держись.
Вечером мы ели варенье с чаем. Гром за окном. Апрельский, первый. Стучал по железной крыше.
А я всё думала – неужели Артём правда не понимает. Или понимает, но молчит.
Прошло два месяца. Артём не звонил. Стефания – тем более. Лидия, говорят, по области рассказывала, что «сватья оказалась скупой бабкой».
Мне передавали соседки. Которые Лидии квартиру в области помогали подбирать, дачу.
– Тома, да плюнь ты на неё, – говорила Нина. – Мы знаем, какая ты. И твои знают.
Но на душе было скверно. Не от того, что сказала «нет». От того, что сын так легко согласился с женой.
В июне он позвонил.
– Мам. У нас беда.
– Что случилось?
– Я машину разбил. Кредитную. В ноль. Надо вытаскивать, иначе банк заберёт.
– Ты живой?
– Живой. Ушиб только.
– Слава Богу.
– Мам, – он замолчал. – Нам срочно четыреста тысяч. За неделю. Иначе машина уйдёт, а кредит останется. Банк не ждёт.
Я села. Четыреста тысяч. За неделю.
– Артём, у нас нет таких денег наличкой.
– А серьги, мам?
– Что серьги?
– Продай ты их. Они всё равно лежат. Стеша сказала, они как раз примерно столько стоят.
Стеша сказала.
Значит, они обсудили. Оценили мои серьги. Прикинули, сколько можно выручить.
– Артём. Подожди минуту.
– Мам, времени нет. Банк завтра машину забирает.
– Я перезвоню.
Положила трубку. Подошла к шкафу. Достала полотенца. Достала шкатулку. Открыла.
Серьги лежали. Спали. Двенадцать лет я их собирала. Год не носила.
Я взяла шкатулку, села с ней на кровать. Стас пришёл из ванной, увидел.
– Тома.
– Он просит продать.
– Для себя?
– Для себя. Но Стефания сказала ему, сколько они стоят.
Стас сел рядом. Помолчал.
– Тома. Это твои серьги. Как решишь – так и будет.
А я уже решила. Просто не понимала ещё сама.
Набрала Артёма.
– Сын. Я подумала. Серьги я продам. Но деньги тебе не дам.
– В смысле?
– В прямом. Я их продам. Но не тебе.
– А кому?
– Это моё дело.
– Мам, ты с ума сошла? Мне кредит платить! У меня машины нет! Как я на работу буду ездить?
– На автобусе.
– Мам!
– Сын. На этой свадьбе твоя жена при семидесяти гостях сказала, что мой подарок ей не нужен. Прилюдно. И ты молчал.
– Мам, ну это же год назад было.
– Для тебя. Для меня – вчера.
– Ну и что теперь? Мне расплачиваться за её слова?
– Нет, – сказала я. – Тебе не расплачиваться. Тебе думать, чью сторону выбираешь. Раз и навсегда.
– Стеша – моя жена!
– Вот и защищай её. А ко мне не приставай.
Я положила трубку. Руки не тряслись. Сердце билось спокойно.
На следующий день поехала в город. В тот самый ювелирный, где серьги покупала. Мастер посмотрел, покачал головой.
– Тамара Николаевна, чего вы их продаёте? Красивые.
– Надо, Валера. Надо.
Он взвесил, проверил, назвал цену. Триста восемьдесят тысяч. Столько и было.
Я взяла деньги. Зашла в соседний банк. Перевела всю сумму на счёт детского дома в нашем райцентре. Не пожертвовала анонимно – указала своё имя. Нарочно.
Вышла на улицу. Солнце. Июнь. Тополиный пух по асфальту.
Шкатулка в сумке. Пустая.
Села в машину. Сижу. Не плачу. Не смеюсь. Просто сижу.
И звоню Артёму.
– Сын. Серьги я продала.
– Слава Богу, мам! Кидай на карту.
– Деньги перевела. В детдом. Все. До копейки.
Тишина. Долгая.
– Мам. Ты что. Ты шутишь?
– Нет.
– Зачем?
– Затем.
– Ты. Ты же меня без машины оставила. С кредитом. Из-за серёжек каких-то!
– Серёжки я копила двенадцать лет. Подарила тебе на свадьбу. Твоя жена сказала, что они ей не нужны. При всех. Теперь их нет. Как она хотела. Все счастливы.
– Это подло, мам! Это мелочно!
– Может быть. А может – справедливо. Пусть детдомовские ребятишки порадуются.
– Я тебе этого не прощу!
– Как хочешь, сын.
Положила трубку. Завела машину. Поехала домой.
Прошло три недели.
Артём не звонит. Стефания, говорят, рыдала весь день, когда узнала. Лидия по телефону кричала, что я «неадекватная», «мелочная», «бабка из деревни».
Соседки передают. По-прежнему передают.
Машину у Артёма банк забрал. Кредит остался. Выплачивает с зарплаты. На работу ездит на автобусе, полтора часа в одну сторону.
Стефания, говорят, плачет и спрашивает у подруг – «а может, я тогда неправильно сказала, на свадьбе»?
Может быть, Стеша. Может быть.
А я сплю хорошо. Стас со мной рядом. Нина звонит через день – смеётся: «Ну ты, Томка, даёшь».
Шкатулка стоит пустая. На верхней полке шкафа. Карельская берёза. Буду в неё свои серёжки класть – серебряные, простые, которые мне Стас двадцать лет назад подарил.
Они мне дороже бриллиантов.
Артём в отпуск к нам не приедет. И на мой день рождения не приедет.
Ничего. Я подожду. Я его родила. Я и подожду.
Скажите, бабоньки, я правильно сделала? Или перегнула? Ведь сына без машины оставила. И отношений, наверное, тоже.
А может, напрасно двенадцать лет копила? Надо было ему сразу деньгами отдать, чтоб не позорилась?