Около 261 г. до н. э.
После кровавой битвы при Калинге царь, увидев горы трупов, ужаснулся и отрекся от насилия, провозгласив эру милосердия. Один из редчайших случаев в истории, когда правитель добровольно сменил меч на молитву.
Гниль стояла такая, что воздух казался твердым, как необожженный кирпич. Липкая серая взвесь из копоти, испарений свежей крови и воплей чандалов, волочивших крюками человеческие обрубки, забивала ноздри, оседая на языке привкусом старой меди.
Ашока, в тяжелых, забрызганных желчью доспехах, сидел на корточках посреди поля Калинги. Его правая сандалия утопла в раздувшемся животе убитого слона, который тихо попискивал выпускаемым из прорехи газом. Рядом какой-то одноглазый старик в грязной чалме сосредоточенно пытался выковырять золотую серьгу из уха мертвеца, мешая это занятие с истошным кашлем, выплевывая на песок серые сгустки.
– Гляди, государь, – прохрипел советник, толкая императора в плечо костлявым локтем. У советника из уха росла длинная седая бородавка, на которой раскачивалась жирная муха. – Гляди, какая лепота. Сто пятьдесят тысяч душ. Теперь тут будет порядок. Тишина и порядок.
Он зашелся в мелком, пакостном смешке, перешедшем в икоту.
Ашока поднял взгляд. Перед ним, спотыкаясь о груды перемешанных внутренностей и сломанных копий, шел буддийский монах. Фигура его, в засаленной оранжевой тряпице, казалась нелепой среди этого торжества плоти. Монах нес плошку с водой, но вода была черной от пепла.
Император потянулся к мечу – привычный жест, сухой и колючий. Но ножны заклинило: в них попал кусок чьего-то уха, уже тронутый синевой. Ашока дернул рукоять, выругался, и вдруг замер. С неба посыпалась мелкая, дрянная крупа – не то снег, не то пепел сожженных деревень.
В этот момент какой-то недобитый воин внизу, под ногами царя, дернулся и вцепился зубами в подол его императорского плаща. Ашока не ударил. Он смотрел, как на бледном лице монаха отражается абсурдная, почти идиотская безмятежность.
– Эй, ты, – крикнул Ашока, и голос его сорвался на визг. – Ты чего улыбаешься, падаль? Тут люди гниют, а он лыбится!
Монах остановился, вылил воду на голову облеванного кровью воина и тихо произнес что-то, чего из-за чавканья грязи и криков воронья было не разобрать.
Ашока вдруг почувствовал тошноту – не от запаха, к нему он привык с детства, а от внезапного осознания того, что все это – и слон, и золотая серьга, и эта империя – всего лишь куча дерьма, которую он бережно окучивает. Он стащил с головы тяжелый шлем, украшенный павлиньим пером (перо давно слиплось от гноя), и швырнул его в лужу. Шлем чавкнул и исчез в жиже.
– Хватит, – сказал он, вытирая руки о штаны. – Больше не надо. Напишите там... на столбах... камнях... везде напишите, чтоб не смели больше резать. Милосердие теперь. Поняли? Милосердие, суки!
Он повернулся и побрел прочь, загребая босыми ногами склизкую кашицу истории, а за его спиной советник, ковыряя в носу, уже прикидывал, сколько меди уйдет на новые указы и не слишком ли дорого обойдется государству эта внезапная святость.
Бонус: картинки с девушками
Приглашаем подписаться на канал! Всегда интересные рассказы на Дзене!