— Выкиньте этот суп, Зинаида Петровна, от него несет тухлятиной.
Эльвира отодвигает от себя тарелку двумя пальцами, брезгливо, будто там плавает дохлая мышь. На ногтях у нее свежий френч, длинный и острый. Тарелка едет по клеенке, оставляя влажный жирный след, и упирается в хлебницу.
Зинаида Петровна стоит у плиты с половником в руке. С половника срываются мутные капли и шлепаются на затоптанную плитку.
— Как это — тухлятиной? — сипло спрашивает Зинаида Петровна. — Это куриный. На домашней птице. Я с утра на рынок ездила.
— Ну значит, птица ваша своей смертью померла, — Эльвира берет пилочку со стола и начинает водить ею по ногтю. Вжик-вжик. — Вадик, закажи роллы, я это есть не буду.
Вадик сидит напротив. Вадику тридцать два года, у него намечается лысина и есть хорошая должность в логистической компании. Вадик жует кусок батона, смотрит в окно и делает вид, что оглох.
Зинаида Петровна три года планомерно, с чувством выполненного долга выживала из этой квартиры первую жену Вадика. Олю.
Оля была простая. Работала бухгалтером в поликлинике, получала свои шестьдесят тысяч. Из них тридцать стабильно клала в тумбочку — на продукты и коммуналку.
По выходным она надевала старые треники, брала ведро и драила плинтуса, вычищала швы на плитке зубной щеткой, пекла пироги с капустой. В квартире пахло ванилью и чистым бельем.
Но Зинаиде Петровне Оля казалась слишком уж простецкой. Не того полета птица. Никакой хватки, никакой гордости — сплошное удобство для окружающих.
Зинаида Петровна приходила к ним по субботам, проводила пальцем по верху кухонного гарнитура, смотрела на серую пыль на подушечке и вздыхала так, будто ей прямо сейчас требовалась реанимация. Оля суетилась, наливала чай, подвигала вазочку с овсяным печеньем.
А Зинаида Петровна пила чай и пилила:
— Вадику нужно мясо, Оленька, а у тебя опять котлеты наполовину из хлеба. Вадику нужна поддержка, а ты его тянешь в свое болото. Вы бы хоть в театр сходили, а то сидите как пенсионеры. Мой сын достоин большего.
Оля терпела. Оля вообще была из тех, кто считает, что худой мир лучше доброй ссоры.
Как-то раз она принесла свекрови зеленый пластиковый контейнер для таблеток. С ячейками по дням недели. Купила в переходе за сто пятьдесят рублей, потому что Зинаида Петровна вечно путала свои таблетки от давления.
Свекровь тогда этот контейнер повертела в руках, скривилась и бросила на тумбочку в коридоре.
— Я тебе что, бабка немощная, из этой пластмассовой дряни пилюли клевать? Себе оставь, витаминки раскладывать.
Оля тогда промолчала. Только щеки вспыхнули румянцем.
А через месяц собрала вещи. Потому что Вадик, когда мать в очередной раз завела песню про то, что жена его не достойна, просто пожал плечами, ковыряя вилкой в тарелке, и сказал:
— Оль, ну мама в чем-то права, ты совсем не развиваешься. Сидишь со своими бумажками.
Это был мелкий, трусливый удар в спину. Вадик сказал это совершенно спокойно, лишь бы не слушать мамины нотации.
Оля ушла, тихо прикрыв дверь, оставив на столе ключи и недопитую кружку чая. Зинаида Петровна тогда перекрестилась и сказала:
— Слава богу, отвадили приживалку. Теперь найдем тебе нормальную партию.
Свято место пусто не бывает. Через полгода Вадик привел Эльвиру.
Эльвира въехала в их жизнь, как бульдозер в стеклянную теплицу. Ей было двадцать восемь, она называла себя криптоинвестором, носила костюмы цвета фуксии и ездила на белом кроссовере.
Зинаида Петровна сначала расцвела. Вот она, порода! Вот стать! Не то что та, с пирогами. Девочка с амбициями.
Зинаида Петровна считала эту квартиру своей территорией. Еще бы — три миллиона с продажи дачи вложила, хоть и оформила квартиру на сына ради его будущего. Она думала, что новая невестка будет ей в ножки кланяться за такие хоромы.
Но у Эльвиры были свои планы на Вадика и его сто двадцать тысяч зарплаты.
В первый же месяц совместной жизни Эльвира положила свою ухоженную руку с идеальным маникюром на Вадикову зарплатную карту.
— Зай, — сказала она, поправляя идеальные волосы. — Мои доходы — это подушка безопасности для наших будущих детей. А твои — это на текущие расходы. Мы же семья, у нас все общее.
И Вадик согласился. Только вот у Эльвиры был долг на этот самый белый кроссовер. Сорок три тысячи в месяц. И Вадик начал его платить.
Плюс коммуналка — семь тысяч. Плюс продукты из дорогого супермаркета, потому что Эльвира не ела сосиски по акции и макароны. Ей подавай авокадо, лосось и безглютеновые хлебцы. На жизнь оставались сущие копейки.
Раньше Вадик каждый месяц переводил матери пятнадцать тысяч — прибавка к пенсии. В марте Зинаида Петровна денег не дождалась. Позвонила сыну.
— Мам, ну ты понимаешь, у Эли техническое обслуживание машины вышло дорогое, — мялся Вадик в трубку, на фоне шумела вода. — Давай в следующем месяце?
Зинаида Петровна тогда проглотила обиду. Подумала: ну ладно, молодые, притираются. Но к маю ситуация стала критической. У Зинаиды Петровны подходил срок оплаты за лечение зубов, ей нужны были эти деньги. Она звонила сыну три дня подряд, а он сбрасывал вызовы.
Она решила приехать и навести порядок. Показать новой невестке, кто в доме хозяин. Но сейчас, глядя на эту кухню, Зинаида Петровна только крепче сжимала половник. Кухня выглядела так, будто здесь неделю гулял табор.
На столешнице липкие лужицы от пролитого сиропа. В раковине гора грязной посуды, сверху торчит сковородка с намертво присохшим сыром. На подоконнике валяются скомканные ватные диски со следами тонального крема и пустые стаканчики из-под кофе на вынос. Клеенка на столе прилипает к локтям.
— Эльвира, — Зинаида Петровна кладет половник на подставку. Руки у нее трясутся от возмущения. — Ты бы хоть посуду помыла. Вадик с работы пришел, а у вас в раковине черт ногу сломит. Грязь развели, дышать нечем.
Эльвира перестает пилить ноготь. Сдувает белую пыльцу с пальца.
— Зинаида Петровна, мы клининг вызываем по четвергам. Мне мое время дороже, чем с вонючей губкой у раковины стоять. Вы если хотите — помойте. Тряпка вон там висит, на кране.
Она указывает острой пилочкой на раковину. Зинаида Петровна задыхается. Она переводит взгляд на сына.
Вадик отрывает кусок мякиша от батона, скатывает его в шарик и отправляет в рот. Он даже не смотрит на мать.
— Вадик! — рявкает Зинаида Петровна. — Ты почему молчишь? Она тебя в прислугу превратила! Ты за ее машину платишь, а она тебе тарелку супа налить не может! Ты в хлеву живешь!
Вадик морщится, перекатывая хлебный шарик за щекой.
— Мам, ну хватит. Эля работает, она устает. У нее стрессы на бирже.
— Где она работает?! В телефоне своем пальцем тычет целыми днями?!
Эльвира резко отодвигает стул. Стул мерзко скрипит металлическими ножками по плитке.
— Так, уважаемая, — голос у Эльвиры холодный и твердый, без единой запинки. — Давайте проясним ситуацию. Я с вашим сыном живу, а не с вами. И в мой кошелек лезть не надо. Вы сюда приходите без звонка, хозяйничаете, кастрюлями гремите, супы свои варите. Мне это не нужно. У нас своя семья.
Зинаида Петровна чувствует, как к горлу подкатывает ком. Она должна сейчас выгнать эту наглую девку. Должна сказать:
— Пошла вон из моей квартиры, я сюда три миллиона вложила, я себе во всем отказывала!
Она приказывает себе молчать. Квартира на Вадике. Один скандал — и она останется без сына на старости лет. Но обида оказывается сильнее страха.
— Это квартира моего сына! — Зинаида Петровна срывается на визг, хватаясь за край липкого стола. — Я на нее горбатилась! А ты пришла на все готовое и ноги на стол сложила!
Эльвира усмехается. Берет со стола свой телефон в розовом чехле.
— Вадик, — говорит она, не глядя на свекровь, листая ленту новостей. — Если твоя мама сейчас не уйдет, уйду я. Мне эти концерты в моем доме не нужны.
Вадик перестает жевать. Взгляд бегает. Он злится на мать за то, что она заставляет его выбирать.
— Мам, иди домой, а? Ну правда. Чего ты начинаешь скандал на пустом месте? Мы сами разберемся со своими тарелками.
Зинаида Петровна стоит посреди кухни. На столе лежит картонная коробка от вчерашней доставки пиццы. На внутренней стороне крышки прилип кружочек колбасы пепперони. Он намертво присох к картону, оставив вокруг себя въевшееся масляное пятно.
Зинаида Петровна смотрит на этот сморщенный кружок, и в голове у нее совершенно пусто. Ее родной сын только что выставил ее за дверь. Ради женщины, которая даже не скрывает, что доит его досуха.
— Пятнадцать тысяч мне переведи, — сипло говорит Зинаида Петровна, не отрывая взгляда от пепперони. — Мне за зубы платить в среду. Врач ждет.
— Мам, нет сейчас денег, — Вадик отводит взгляд в сторону окна. — Эле за страховку надо отдать, там сроки горят. В следующем месяце, честно. Я займу у кого-нибудь.
Эльвира победно улыбается и снова берется за пилочку. Вжик-вжик.
Зинаида Петровна тяжело опирается на столешницу, пачкая ладонь в чем-то липком. Брезгливо вытирает руку о салфетку и швыряет ее на стул.
— Ну, страхуйтесь, — криво усмехается она. Губы не слушаются, расползаются в жалкую гримасу. — Смотри, сынок, не переплати. А то без штанов останешься.
Она выходит в коридор. Обувается, путаясь в шнурках и наступая на задники ботинок. Никто не выходит ее провожать. Только слышно, как на кухне Эльвира говорит: — Господи, наконец-то. Закажи с угрем, я проголодалась после этих разборок.
Зинаида Петровна едет в автобусе. За окном мелькают вечерние фонари. В груди жжет, левая рука немеет. Давление подскочило так, что перед глазами поплыли желтые круги.
Она заходит в свою пустую квартиру. Не разуваясь, прямо в ботинках идет на кухню. Рывком распахивает навесной шкаф с аптечкой. Вываливает на стол кучу блистеров, коробочек, мятых инструкций. Таблетки от давления, от сердца, от желудка. Все перемешано.
Дрожащими руками она пытается найти нужную белую упаковку, роняет блистер на пол, мелкие таблетки разлетаются по линолеуму и закатываются под холодильник.
Она опускается на табурет. Смотрит на этот хаос.
И вдруг вспоминает. Зеленый пластиковый контейнер. С ячейками по дням недели. Оля тогда купила его за сто пятьдесят рублей. Оля, которая мыла плинтусы и пекла пироги. Оля, которую Зинаида Петровна выгнала, потому что та была «недостаточно хороша».
А сейчас она сидела на кухне, смотрела на рассыпанные по полу таблетки, и ей некому было даже стакан воды подать.